Слух об этом постановлении распространился по селу, дошел до самых отдаленных уголков, но не настолько быстро, чтобы жены-мироносицы успели обмозговать, как вести себя, как действовать. А тем временем уже — куй железо, пока горячо — докатился и другой не совсем понятный слух — о созыве в то воскресенье, когда будут снимать колокола, общего собрания граждан села Петриковки на церковной площади…
Как проходило это собрание, Андрею Лысогору рассказал однажды на досуге один из активных участников этого памятного события, Грицко Маслюченко.
Мартовский день в воскресенье был по-настоящему весенним, солнечным, праздничным. Люди начали собираться возле церкви сразу же, как только напоили да покормили скотину и сами позавтракали. Со всех концов села шли группами, семьями и поодиночке. Шли, как на праздник, перекликаясь, переговариваясь. Одни шутили, другие сокрушенно покачивали головами, а верующие старушки с тревогой, а то и с испугом, и ожидании какого-то чуда или кары господней, истово крестились. Хотя горшей кары, чем пресловутый отец Константин, которым покарал господь бог всех мирян петриковских, трудно было и придумать. Поэтому «печать» этой кары, очень неприятная для верующих, но в целом веселая, насмешливая, ощущалась в тот день буквально на всем. И все, кто крестил лоб в надежде на чудо или кару, крестились как-то словно бы застенчиво, молча, украдкой. А вот те, кто вспоминал бандита-попа с гневом и саркастическим смехом, выражали свои мысли и чувства вслух, не прячась.
А впрочем, и те и другие понимали главное, куда более важное, чем эпизод с попом-бандитом. Понимали, что сегодня, в этот солнечный мартовский день, произойдет нечто такое, чего еще никогда не бывало и, казалось, не могло и быть. И понимание этого накладывало на всех без исключения людей отпечаток торжественности и высокой ответственности.
Втягиваясь с улиц на церковную площадь, люди, словно по внутреннему велению, умолкали, а верующие размашисто крестились.
Сначала собирались возле церкви всяк сам по себе. А чуточку позже, после двенадцати, начал подходить и люд организованный. Первыми со стороны сельсовета большой гурьбой подошли и остановились перед папертью члены пленума сельского Совета и комбеда. На груди у Рымаря, Стрижака и у некоторых других были прикреплены красные банты. За ними из глубины Долгой улицы, колонной по двое, с лозунгами — белыми буквами по красному полю: «Религия — опиум для народа!», «Коммунизм — это Советская власть плюс электрификация всей страны» — подошли комсомольцы. Шли с песней: «Мы, на горе всем буржуям, мировой пожар раздуем…» Держась отдельной группой, спели потом чуть ли не все, какие только знали, песни, пока из-за школьной зеленой изгороди не появилась строем по четыре, класс за классом, от самых младших и до семиклассников, колонна школьников. Каждый учитель шел со своим классом. Впереди, сразу же за школьным красным знаменем, развевающимся на ветру в руках высокого горделивого семиклассника, степенно и торжественно выступал Карп Мусиевич Кива.
Площадь густо зацвела красными бумажными флажками и красными пионерскими галстуками. И от этого создавалось такое впечатление, будто село вышло на праздничную первомайскую или октябрьскую демонстрацию.
Все, кто подходил, оставались поодаль от церкви, плотным полукольцом. Церковь же оставалась как-то в сторонке, и вид у нее был не совсем обычный. Вверху из широкой прорези колокольни, в полумраке которой скрывались большие, средние и малые церковные колокола, спускались к земле туго натянутые, двойные, толстые белые канаты. Было их по два на каждый из пяти колоколов. Прикрепленные вверху к колоколам, внизу они крепились к новым, вбитым в мерзлую землю дубовым и берестовым воротка́м. Канаты и воротки́ заготовлены были еще с ночи. И когда на площади была почти вся Петриковка, а солнце на какой-то миг словно бы остановилось в самом зените глубокой небесной синевы, на паперть вышел высокий, в смушковой шапке человек, видно не сельский, скальновский или даже старгородский, как потом узнали люди, старший из пятерки мастеров этого нелегкого и необычного дела, людей нездешних, вызванных из Старгорода еще позавчера. Тот, в смушковой шапке, махнул с паперти белым платочком. По его знаку из толпы у притвора отделилось около десятка мужчин; они подошли к самому большому воротку, разделились на две группы и взялись руками за белые, длинные, чисто отесанные рычаги. На колокольне появился кто-то, казалось, маленький, глянул вниз, крикнул что-то неразборчивое, и тогда тот, в смушковой шапке, с паперти снова трижды махнул белым платочком.