В ответ тишина. Вверху, в густых ветвях береста, ничто не шелохнулось. Они сидят, молча слушают соловья, тихонько переговариваются. Сидят час, второй, пока из-за школы, из-за темной волнистой полосы далеких холмов, не выкатывается на звездные просторы серебристый шар луны. И только тогда, прошелестев в густых ветвях, срывается, падает в мягкие, засаженные цветами и любистком грядки разбойник Сашко. Падает, молча вскакивает на ноги и, прячась за барбарисовыми кустами, за низеньким штакетником, ныряет куда-то в сумрак вишневого сада.
Утром Макар Кулишенко, собираясь на работу, увидев в палисаднике измятые, поломанные цветы, громко и сердито обещает непременно кому-то там «сосчитать ребра» и «вставить глаза». А Ева, увидев на лице Сашка царапину и подпухший глаз, насмешливо, с въедливой придирчивостью расспрашивает у паренька, чьи это пчелы так его вчера искусали.
Но сорванцу хоть бы что, все как с гуся вода. На Евин вопрос он и ухом не ведет, а в школе смотрит на Андрея такими внимательными, такими невинными глазами и с таким любопытством о чем-то переспрашивает, что Андрей только плечами пожимает. Подумать только! Такой нахал… Можно себе представить, что из него вырастет!
И тем не менее — что ни говори, ведь учителя! — пришлось подыскивать для своих прогулок более укромные места.
Любовь их была такой глубокой, такой чистой, безоблачной, что в короткие минуты, когда они могли более трезво подумать об этом и взглянуть на себя со стороны, им становилось даже чуточку страшно. И они как-то непроизвольно, интуитивно, полушутя усложняли ее.
— Сегодня, Ева, пойдем к Каменке! — при встрече говорил Андрей.
— А вот и нет! — непривычно для него упрямо не соглашалась Ева. — К нашей березке.
— Нет! Чур, я первый!
— А вот и нет! Я первая! — явно говоря неправду, нарочито капризничала она. — Я, я первая!
— Нет, я!..
Начинается «ссора», жаркая игра-перебранка. И длится в разных вариациях до тех пор, пока он не «рассердится» и, помолчав минуту, приняв гордую позу, не воскликнет властно:
— «Царевич я! Довольно, стыдно мне пред гордою полячкой унижаться!..»
И она, рассмеявшись, покорно прижималась к его груди.
…Наступает ночь. В степи постепенно темнеет. Солнце давно село, даже полоска вечерней зари на западе поблекла, слиняла. Они идут вдоль глухой межи, затерявшись в этом сером степном просторе. И так хорошо им вдвоем! Держась за руки, ступают каждый по своей борозде. А между ними бесконечный земляной валик, поросший травами, полынью, заплетенный вьющейся с белыми колокольчиками цветков повиликой. Полынь цветет, дурманный запах ее не смешивается ни с терпким запахом душицы, ни с влажно-озонным дыханием легкого ветерка. Слева, сколько видит глаз, до самого горизонта, засеянный подсолнухом огромный колхозный клин. Справа пшеница и рожь вот-вот уже в стрелку пойдут, черные ленты пашни, чья-то так и не убранная с осени, пересохшая ботва подсолнухов, а дальше темная ложбина широкой балки, а по ней призрачно-серебристые облачка цветущего терновника. В кустах соловьи. Кажется, их там сотни: рассыпают трели, звонко щелкают, заливаются на десятки коленец…
Влюбленные останавливаются. И долго стоят вот так на меже, держась за руки. Слушают зачарованно и чуточку грустно.
— «Сміються, плачуть солов'ї…» — будто зачарованный тихим полем и страстными, оглушительно-звонкими соловьиными трелями, шепотом говорит Андрей. — В самом деле… «Сміються, плачуть солов'ї і б'ють піснями в груди… Цілуй, цілуй, цілуй її, більш молодість не буде…»
— «Ти не дивись, що буде там, — в тон ему тихо откликается Ева. — Чи забуття, чи зрада».
И столько тихой, какой-то неизъяснимой печали вкладывает она в эти слова, что Андрею становится жутко.
— Не будет! Слышишь, не будет! — крепко обнимая ее за плечи, горячо шепчет он. — Никаких измен. Не будет…
— А что, если будет? — настороженно заглядывает ему в лицо Ева. — А что, если будет?
— Не будет!
— А если будет?
— Не смей!.. Не говори так! Молчи.
И заглушает ее ответ долгим горячим поцелуем.
Никогда в жизни не забудутся эти до боли сладкие жаркие и чистые степные поцелуи с неожиданным привкусом солоноватой влаги на губах…
А то еще в лесу, — сейчас уже и не вспомнить, с чего началось, — видимо, какой-то шуткой неожиданно довел ее до того, что она, кажется, и в самом деле обиделась, нахмурилась, отвернулась.
— Недобрый… Не люблю тебя.
— Любишь.
— Нет!
— Любишь.
— А вот и нет. Не буду! Не стану любить!