— Ага! Не станешь! Выходит, любила?! Да еще и с первого взгляда!
— Неправда!
— Правда… Думаешь, не заметил! Так и вспыхнула вся тогда, у Карпа Мусиевича…
— Неправда!
— Правда. Еще и взглянула исподлобья, как напуганный зайчонок.
— Сам ты зайчонок!
— Испугалась, — продолжал он шутливо донимать ее.
— А! — отмахнулась. — Это… так.
— Что так?
— Ну, что вроде бы испугалась.
— Значит, правда?
— Да, — она улыбнулась. — Ты всерьез или шутишь?
— Что?
— В самом деле тебе показалось, что испугалась, или просто выдумываешь?
— Нет, действительно показалось, — уже серьезно сказал он. — А что?
— Примета, говорят, такая. Когда впервые увидишь парня и почему-то испугаешься, это, значит, и есть твой суженый.
— Ну?! Вот видишь…
— Что «видишь»?
— А то… Суженый.
— А ты и поверил? Это же предрассудок!
— А что, если на этот раз правда?
— А вот и нет!
— А вот и правда!
А после этого еще крепче объятия, еще жарче поцелуи…
Однако жизни, как ни обманывай себя, и любви безоблачной, к сожалению, не существует. И такой жизни, чтобы остановилась по чьему-то приказу, тоже…
Та далекая весна мелькнула так быстро! Вспыхнула и перегорела, будто зажженный с двух концов бикфордов шнур.
Отбелели подсиненные мартовские снега, отшумели апрельские паводки. Отцвели подснежники и брындуши, вишневые сады, груши и яблони. В поле, на узеньких полосках, которые еще в прошлом году были в индивидуальном пользовании, поднялись, заколосились рожь, пшеница. Овес и ячмень пошли в стрелку, тоже вот-вот колоситься начнут. А там уже и соловьиным песням конец…
Приближался конец учебного года.
Все — и ученики, несмотря на близость экзаменов, и учителя, возбужденные, веселые, — ждут конца занятий, как праздника. А у Андрея с Евой чем ближе был этот праздник, тем пасмурнее становилось на душе. Оставшись теперь вдвоем, наедине, жмутся друг к другу и больше молчат, думая об одном и том же. Скоро учебный год закончится, а значит кончится и то, что в эту хмельную весну, казалось, должно было остаться вместе с ними и в них на всю жизнь. И с каждым днем все тревожнее становилось на душе. Потому что должен, никуда не денешься, о последнем дне подумать. Что там, за ним? Неужели и в самом деле разлука?
А он, этот день, неотвратимо надвигается. И ничем его не остановишь, не обойдешь и не объедешь. И придет… Что тогда? Разлука? Ну пусть бы на два месяца, пусть. Он поехал бы к маме, Ева — к отцу. Будут переписываться, встретятся раз-другой, это ведь не за горами. Но потом, осенью? При любых обстоятельствах Андрею нужно возвращаться в Старгород, в свой институт. Ну, а как же их любовь? Просто страшно становится, когда подумаешь, так страшно, что и говорить об этом между собой они не решаются. Говорить страшно и молчать невыносимо.
Ева с каждым днем становится все грустнее. Осунулась, похудела. Лишь изредка появляется теперь на ее лице улыбка. Во время свиданий молчит, лишь жмется к нему, будто ищет у него защиты. Спрячет лицо у него на груди, замрет, только сердце глухо стучит. А рубашка у Андрея на груди становится теплой и влажной.
А впрочем… Недаром пословица говорит, что казак не без счастья, а девка не без доли!
В одни из субботних вечеров в школу пришел председатель «Новой жизни», комсомольский секретарь Никон Тишко.
— Слушай, Лысогор, завтра утром подводу в Скальное в МТС посылаем.
— Ну и что?!
— Приказано тебе завтра в райком, к Величко, явиться.
— А что там?
— Знал бы — сказал.
Особого значения этому вызову Андрей не придавал. Мало ли что! Время такое, каждый день что-то новое приносит. И пока низкорослые гнедые лошадки трусили по скальновскому шляху, мимо цветущей ржи, колосистой пшеницы, ячменя, подсолнухов, мимо свеклы и кукурузы, он все возвращался и возвращался мыслью к своему, сейчас для него самому острому и болезненному, к тому, что настоятельно требовало от него какого-то решения.
Райком комсомола — комната и небольшая боковушка при ней — размещался в одном здании с райкомом партии. Маркиян Величко, парень лет двадцати пяти, ненамного старше Андрея, в зеленой юнгштурмовке с портупеей, в черных штанах и желтых туфлях, на вопрос Андрея, зачем его вызвали, отбросил назад всей пятерней густой русый чуб, улыбнулся.
— А я, честно говоря, и сам еще не догадываюсь. Велено привести тебя к Степану Петровичу в два часа.
Степан Петрович ждал их в просторном кабинете на другой, через коридорчик, половине одноэтажного, с каменным фундаментом, крытого железом здания. Когда хлопцы вошли, Степан Петрович вышел из-за резного тяжелого стола им навстречу. Кивнул головой Маркияну Величко, — наверное, уже виделись сегодня, — пожал руку Андрею, пристально, будто изучая, посмотрел на него и тихо промолвил: