— Так это ты и есть Андрей Лысогор? Молодой. — Помолчал и добавил, скупо, одними глазами, улыбнувшись: — Ну, да это грех небольшой. Скорее преимущество. Садись.
Андрей, обескураженный его взглядом и словами, промолчал, сел на стул перед столом, а Степан Петрович на другой, напротив. Величко, видимо уже привычно, сел сбоку, на черный диван.
— Лет тебе, Андрей…
— Восемнадцать, — не дожидаясь конца фразы, торопливо произнес Лысогор.
— А в комсомоле?
Андрей ответил. Степан Петрович помолчал, подумал: «Ну что ж, все нормально. Почти четыре года. В твои годы люди революцию делали».
Спросил еще о родителях, об институте, о Петриковской школе, о колхозе « Новая жизнь» и о том, как там ему, Андрею, в Петриковке живется-можется. Затем достал из нагрудного кармана френча пачку папирос, мундштуком папиросы стукнул по крышке, прикурил от медной зажигалки.
— Ну что ж, Андрей, — сказал, выпуская ароматный дым через ноздри, — позвал я тебя, чтобы ближе познакомиться. Будем считать, что знакомство это состоялось. А теперь… Хлопец ты, я вижу, серьезный, и жизненная закалка у тебя наша, пролетарская… Так вот, разговор у нас с тобой сейчас такой… предварительный. Не для разглашения пока, а так, чтобы знал да подумал. И не удивлялся, когда снова приглашу. Думаем, Лысогор, рекомендовать тебя секретарем петриковской комсомолии и одновременно директором семилетки. По крайней мере хотя бы на некоторое время. Никон Тишко, сам понимаешь… А Карпа Мусиевича — это тоже пока строго между нами — заберем сюда, в Скальное.
Степан Петрович снова помолчал, покурил, давая возможность парню прийти в себя.
А парень сначала просто ничего не понял. Не ждал такого, даже подумать не мог. И когда до него наконец дошел смысл сказанных Степаном Петровичем слов, Андрей глазами захлопал. Сначала растерялся было, его бросило в жар, потом овладел собой, обдумывая услышанное.
— А как же, как же… — наконец заговорил он.
— Институт? — не дал ему закончить Степан Петрович. — Об институте мы уж как-нибудь подумаем, Лысогор. Институт — он теперь в наших руках, стало быть, от тебя никуда не уйдет. А ты прежде всего подумай о том, что ты комсомолец, Лысогор. Подумай о деле, которое собираемся тебе поручить. Ну, согласия от тебя я пока еще не требую. Решим окончательно — тогда скажу. Сообщим. А сейчас будь здоров! — Он встал и снова пожал Андрею руку. — Иди работай, Андрей Лысогор!
И, положив руку на плечо парня, слегка подтолкнул его к двери.
Молча ответив на пожатие, Андрей вышел из кабинета секретаря, забыв попрощаться с Маркияном Величко.
На высоком каменном крыльце остановился, глубоко вздохнул. В глаза ударило полуденное яркое солнце, и он невольно закрыл их. А когда открыл, увидел просторную, заставленную длинными, из нетесаных досок столами и полками базарную площадь, узкую, извилистую, мощеную улицу справа, застроенную старыми, крытыми ржавым, давно не крашенным железом лавками, узкий деревянный мостик через Черную Бережанку, за которым простерлась его дорога на Петриковку.
На той стороне реки, за высоким холмом, из-за которого виднелась верхушка станционной водонапорной башни, хрипло, коротко свистнул и сразу умолк паровоз. Этот короткий свист разбудил Андрея.
«Ева!» — сверкнула радостная мысль, и он, перепрыгнув сразу через все четыре высоких ступеньки, помчался вниз, к мосту, и не думая искать свою подводу. Нет, что ни говори, все-таки в самом деле казак не без счастья, а девка не без доли или как-нибудь там наоборот!
Домой, в Петриковку, вернулся пешком. Пролетел восемнадцать километров как на крыльях. В село вошел хотя и усталый, но успокоенный, приятно умиротворенный. Всю дорогу мысленно переживал беседу со Степаном Петровичем. И, надо сказать правду, прежде всего думал не столько о предложенной работе, которую он сейчас, как ни старался, представить четко не мог, сколько о другом, таком неожиданно радостном, что даже сердце больно сжималось. Думал, хитря с самим собой. Институт и в самом деле никуда от него не уйдет! Да и вообще что там теперь институт в сравнении с тем, что происходит вокруг него, по селам и по всей стране, по этим распахиваемым тракторами безбрежным полям! Ведь теперь именно здесь передняя линия, где решается самое важное! И потому недаром ему с каждым днем становилось все грустнее при одной лишь мысли о том, что наступит день, все закончится, он вынужден будет покинуть все это главное и снова замкнуться в стенах института, в его читальнях и аудиториях на несколько долгих лет. А оно, главное, пролетит мимо него.