— Что просто?
— Ну да, кто-то там к ней приехал и…
— Кто? Откуда?
— А я знаю?! Кажется, брат или родич какой, не поняла.
Андрей, не дослушав «чижика», метнулся через площадь к хате Кулишенко.
Во дворе на длинной веревке, натянутой между стволами акации и старого береста, висели только что выстиранное серенькое платье Евы, платки, розовая кофта. А в конце двора, под кустом сирени стоит и сама Ева: в черной юбке, в белой, с засученными рукавами сорочке, что-то прополаскивает в большом корыте.
Увидела Андрея еще в калитке, бросила в корыто что-то недополосканное, хлюпнула водой на руки, выпрямилась. Стоит, ожидает, глядя навстречу грустными и… явно же заплаканными глазами! И в выражении лица что-то такое — то ли испуг какой, то ли обида.
— Ты что, плакала?
Молчит.
— Случилось что-нибудь?
Молчит.
— Что-нибудь в школе?
Молчит.
— Дома что-нибудь?.. Ева!
Упала ему лицом на грудь.
Положил руку на ее дрожащие плечи, проводил к хате, усадил на завалинке и, не обращая внимания на то, смотрит кто-нибудь на них или нет, прижал к груди.
Некоторое время посидели вот так, молча. Пересилив себя, Ева сдержала плач и, не вытирая заплаканных глаз, спросила:
— Проводишь меня завтра в Скальное?
— Ева, что случилось?
И то, что он, не на шутку встревоженный, услышал, чуточку вроде бы даже успокоило Андрея. «Успокоило» не то, конечно, слово. Но ведь он уже думал о каком-то большом несчастье, а тут… Болезнь есть болезнь, конечно, да еще если родной человек, отец… Мало ли чего не бывает, и мало ли сколько людей болеет. Болеет и потом выздоравливает.
Одним словом, тяжело заболел Евин отец. Приехал в Скальное, а оттуда в Петриковку ее, Евин, брат, не полагаясь ни на письмо, ни на телеграмму, предупредил сестру и сразу же вернулся назад на станцию. А отца, кажется, должны были забрать в больницу то ли в Подлесное, то ли даже в Новые Байраки.
— Нужно было бы успеть сегодня, — всхлипывая, вслух подумала Ева, — так все равно не успею. Поезд через Скальное на Новые Байраки пройдет только завтра вечером. — И снова, помолчав, попросила: — Проводи меня, Андрейка, завтра, если сможешь.
«Если сможешь…»
День выдался душный, солнце припекало жарко, по-летнему, попросить подводу или подыскать еще какой попутный транспорт им и в голову не приходило. И хотя им надо попасть только к вечернему поезду, вышли они из Петриковки по утреннему холодку, на рассвете, имея в запасе долгий-предолгий майский день.
Шли не торопясь по свежей росе, чистой, прозрачной, сизовато-синей, такой шелковисто-прохладной, что в туфлях по ней и ходить грех. Шли босиком вдоль дороги, по спорышу, пырею, синим василькам, доннику и желтой медово-ароматной кашке.
Солнце, большое, по-утреннему красное, чуточку словно бы заспанное, взошло уже за Каменной Греблей. Там, за селом, у ручейка под вербами, и позавтракали предусмотрительно прихваченными Евой хлебом, салом, свежими молодыми огурцами и двинулись дальше, чтобы не жариться зря под полуденным солнцем…
Он нес ее большой, окрашенный в голубой цвет, фанерный, почти пустой чемодан. Хотя чемодан был и легким, но большим, громоздким, нести его было не совсем удобно, однако не тяжело. Сначала он и вообще казался Андрею легким, как перышко.
Ева шагала рядом, молчаливая, задумчивая, грустная. Он пытался развлечь ее беседой, стихами, а то и шуткой. Однако на этот раз ничто не помогало, все звучало как-то словно бы невпопад. И Евино настроение все больше и больше передавалось Андрею. Неясная тревога закрадывалась в душу, рождая тягостные предчувствия. Откуда, почему?.. Ведь всякая болезнь, а следовательно, и болезнь отца, как и все другое, проходит, и в конце концов пройдет и это. А у них впереди долгое, чудесное, безоблачное лето, они проведут его вместе, целый год вместе! В сущности, целая жизнь вместе!
Однако в голове все чаще и чаще начали появляться странные мысли, болезненно-тоскливые, не соответствующие сверкающим впереди далям этого лета, стихи: «Тобі зозуля навесні кувала щастя, а мені… вороння каркало сумне…» Тьфу ты! Не хватало еще лишь этих ворон. Откуда это, из какой, где и когда услышанной песни?.. «Забудь мене, мене забудь… Ми розійшлись у дальній шлях… Нам сльози були на очах…» Вот-вот!.. Только слез еще и не хватало!
— Послушай, Евочка, а как же я останусь без тебя? И когда же тебя ждать?
Она грустно взглянула на него и промолчала.
— Ты ведь знаешь, Евочка, что я без тебя долго не могу…
Она смотрела ему в глаза и снова молчала. На глазах у нее выступили слезы.