— Юные пионеры! К борьбе за дело великого Ленина будьте готовы!
— Всегда го-то-вы! — звонко и весело вместе со всеми восклицает Ева и, будто очнувшись ото сна, глубоко и печально вздыхает: «Эх, поповна ты, поповна! Стыдно людям в глаза смотреть. И как дальше жить с таким клеймом?!» Ну, да ей еще не так, она девчонка. Она только в третий перешла. А вот Адам… Совсем уже взрослый, в седьмом учится. Ему бы в комсомол пора вступать. А с какими глазами он туда обратится! И что ему делать, куда податься, когда семилетку закончит? Попович!
И еще… Ей хотелось знать: что обо всем этом отец думает? Но как же она осмелится спросить его о таком? Ведь он хоть и молчит, но, когда Адам встает из-за стола и уходит, не перекрестив лоб, сразу бледнеет. Для него это острый нож в сердце. Где уж тут до разговоров. Ева видит, как отцу тяжело, как переживает он из-за них, детей, потому что любит обоих. «Мне что. Мне ничего не нужно. Вами на свете держусь…» И все чаще часами простаивает в темноте на коленях перед зажженной лампадкой. Горячий шепот его молитв Еве слышался даже сквозь крепкий детский сон.
Напряжение в их семье нагнеталось все больше, атмосфера становилась накаленнее, — упорная, молчаливая война между отцом и детьми разгоралась сильнее и сильнее, загоняя всех в тупик.
Адам давно, еще в пятом классе, перестал читать на ночь «Отче наш» и крестить лоб, церковь десятой дорогой обходил, а к праздничным приношениям верующих — на пасху, рождественские и храмовые праздники — и пальцем не прикасался. Не шло это в горло и маленькой Еве. Глядя на брата, она тоже норовила выскочить из-за стола, не перекрестив лба, и поскорее улизнуть в избу-читальню.
Отец видит это и молчит. Иногда за весь день ни единого слова не проронит. Лишь бледнеет или — что еще страшнее — до черноты темнеет его лицо. И все шепчет и шепчет свои горячие молитвы, стоя на коленях перед иконами с зажженной лампадкой. И о чем только он думает, шепча эти молитвы?
Адам нервничал с каждым днем все больше, бросаясь из одной крайности в другую.
Он оканчивает седьмой класс, вскоре получит документы о неполном среднем образовании. А что делать дальше? За что уцепиться? В мае начнутся выпускные экзамены. Ева перейдет в четвертый.
В их семье никто не курил. Отец не терпел табачного дыма даже на расстоянии. В один из апрельских дней Адам вернулся из школы весь какой-то осоловевший. Когда Ева подала обед и они сели за стол, в нос ей ударил такой густой запах табачного перегара, что девочка задохнулась. Адам впервые, словно кому-то назло, накурился самосада так, что от него разило на всю хату и он покачивался, как пьяный. Голова у него, как он признался потом, шла кругом.
И тогда отец впервые не выдержал, поднялся и вышел во двор.
— Адам, ты что, сдурел? — гневно спросила Ева.
— Нужно же хоть чем-нибудь забить этот невыносимый запах ладана, которым пропитана вся хата, вся одежда и, кажется, мы сами! — ответил брат вызывающе, в надежде на то, что его слова услышит сквозь неплотно прикрытую дверь отец.
Его стошнило, а на следующее утро голова раскалывалась от невыносимой боли, и сестра прикладывала ему на темя примочки из свекольного кваса. Так на селе лечили людей, которые, случалось, угорали оттого, что раньше времени закрывали дымоход.
Накануне Первого мая, никому ничего не сказав, Адам подал заявление в комсомол.
В школе комсомольской организации не было. Его заявление рассмотрело бюро сельской комсомольской ячейки при избе-читальне. Заседание было кратким и немногословным. Адама ни о чем особенно не расспрашивали. Решение было лаконичным и исчерпывающим: отказать в приеме по причине нетрудового происхождения. Решение это огласил секретарь ячейки, молодой парень, рабочий с нэпманской маслобойни Иван Долгий. Члены бюро, не глядя на Адама, — видимо, им было не так-то уж легко отказывать, потому что большинство из них вместе с Адамом играли в драмкружке, — молча проголосовали за эту резолюцию.
Где бродил Адам после этого заседания, неизвестно, только возвратился он домой лишь на рассвете. Солнце еще не всходило. В синей тиши занимающегося утра пышно цвели вишневые сады.
Брат выглядел каким-то измочаленным. Глаза глубоко запали, лицо посерело. Вошел в хату и молча сел у стола, опершись подбородком на ладони.
Ева не спала, затаив дыхание следила за братом из-за краешка тонкого старого одеяла. Адам долго сидел неподвижно. А напротив, в углу, тоже тихо, лицом к стене, лежал в постели отец. Казалось, он не слышал, как Адам скрипнул дверью. Спал? Нет… Ева наверняка знала, что не спал, проснулся, а может, и вообще не засыпал с вечера.