И тогда отец как-то странно всхлипнул, глаза его влажно заблестели, и он, нагнувшись, поцеловал сына в голову. Сидя, гладил волосы сына свободной рукой, из глаз его медленно выкатились, упали на руку тяжелые слезинки…
Ева стояла посреди хаты с лампой в руке и, кажется, тоже беззвучно плакала. Она совсем не думала тогда о том, что происходит перед ее глазами. Не думала и не ощущала, как, возможно, мог ощущать брат, глубокую благодарность к отцу. Благодарность и счастье от сознания того, что она уже не поповна, радостное и счастливое понимание придет к ней значительно позже, уже, наверное, в Терногородке. А тогда она, хоть и была еще совсем девчушкой и окончила лишь третий класс, все же, пусть и неясно, понимала: все произошло не потому, что отец вдруг перестал верить, от сана священника он отрекся из-за них, детей. И потому, особенно остро поняв его состояние, все то, что творится в его душе, как он мучится, осознавая свой великий, «неискупимый» грех перед грозным невидимым богом, грех, совершенный ради любви к ним, своим детям-безбожникам, Ева чувствовала лишь одно: как горячо, как беззаветно и навеки любит она своего неприкаянного, своего богобоязненного, своего несчастного отца и как глубоко жалеет его.
За широким окном купе белыми, пушистыми хлопьями кружил негустой снегопад. Экспресс стремительно вырвался в зеленые сосновые чащи, в желто-вишневые и белокороберезовые перелески Полесья.
Подполковник медицинской службы машинально расстегнула третью пуговицу высокого жесткого воротника гимнастерки, потом не глядя взяла со стола рюмочку из темной нержавеющей стали, машинально маленьким глотком отпила рубиновой жидкости и только после этого подняла затуманенные далекими воспоминаниями глаза на Андрея. На ее лице появилась болезненно-горьковатая и, казалось, чуточку ироническая улыбка.
— Н-да… Наверное, больно уж сентиментальная картинка? — спросила она непривычно резко.
— Да нет. Не то, — медленно промолвил он, глубоко вздохнув. — Просто вспомнилось… — И уже чуточку погодя добавил: — Одна недавно прочитанная вещь вспомнилась…
— Не «Счастье» ли случайно? — неожиданно даже привстала она. И сразу же назвала и журнал, и фамилию автора. Лицо ее стало строгим, оно будто даже постарело.
— Да, — почему-то совсем не удивляясь, подтвердил он и спросил: — А что?
— Он либо ничего в этом не понимает, либо… просто, — сказала она с нажимом, — стремится во что бы то ни стало выдавить сентиментальную слезу. Если, конечно, не хуже. Поздно на что-то там намекать и кого-то в чем-то обвинять. И потом, он что, так уверен, что счастье можно было построить на таком шатком фундаменте? В церковь, под венец и… все вот так просто? Если бы он потрудился задуматься, о чем сожалеет… Что же он, хотел бы все это вернуть обратно? И что вернуть? Неужели не знал, не понимал, что церковь тогда и в самом деле объявила войну всему новому, и советской власти прежде всего?..
— Трудно сказать. Возможно, и не думал, — ответил Андрей Семенович.
— Так что же тогда? Просто так, от нечего делать, нервы решил пощекотать? Не знаю, как кого, а меня всегда только злость берет от такой щекотки. Живет, видите ли, этакий пресыщенный «материалист-атеист». И вдруг ни с того ни с сего потянуло его на кисленькое… Свечи горят воска ярого, певчие, как в Большом театре, таинственные отблески на старинных образах, лампадочка, священнослужители в ризах золотых. Заслушаешься, заглядишься. Хотя бога и нет, а все же душещипательно. На душе умиление, благолепие. И о читателе… Нет-нет да и заинтересуется и тобой кто-нибудь из молодых да зеленых. А там, глядишь, и вовсе кто-нибудь растрогается. Так что и умиление, и не без пользы… А то, что люди от этого кровью харкали, на кострах горели… Тьфу! — Гневно передернув плечами, помолчала, насупившись, и продолжила: — Мне, когда слышу или читаю нечто подобное, всегда Ленин вспоминается. Вот кто органически не терпел даже малейшей фальши, клеймя всяческое «богоискательство», всяческое заигрывание и кокетничание с боженькой невыразимейшей мерзостью!.. И вообще… побывал бы он, этот писатель, в моей шкуре, было бы ему не до боженьки!..