Андрей лишь согласно покивал головой. Помолчал, подумал: «Да, все это так… Но потом… что же было потом? И почему тогда все у нас так неожиданно и таинственно оборвалось?»
Сразу же после того, как вышла газета с отцовским отречением, он жил еще с неделю в полной прострации. Никуда не выходил и к себе никого не пускал. Если же и выходил, то только рано утром, когда люди еще только просыпались, или уже позднее, в сумерки, а то и вовсе ночью. Долгими вечерами, до поздней ночи, молча сидел за углом хаты на низкой глиняной завалинке, отгороженный от посторонних глаз плотной стеной сирени, старой грушей-дичкой. Боялся показываться людям на глаза, потому что, казалось, теперь только о нем и думают, судачат и в его сторону пальцами показывают…
Сидел и ждал грома небесного, кары господней, которая вот-вот должна упасть на его грешную, отступническую голову…
Гром не гремел, небо оставалось чистым, а село действительно недели две-три гудело, будто улей. Хотя сенсационное отречение отца от сана священника, в конце концов, не было таким уже большим событием: в их уезде отец был не первым снявшим с себя сан священнослужителя, и потому это не очень уж удивляло. Даже она, Ева, слышала тогда, что ездят из района в район два бывших священника — один из Подлеснянского, а другой еще из какого-то там прихода — и выступают перед народом с лекциями «Религия — опиум для народа», «Почему я перестал верить в бога» или же принимают участие в разных вечерах и диспутах, которых тогда, в двадцатых годах, устраивалось немало. Диспуты эти при помощи таких неопровержимых знатоков, как бывшие попы, разоблачали разные нелепости и несуразности в Библии и Евангелии.
Жизнь вокруг шла своим чередом. Люди поговорили, погорячились, и, хотя церковь так и стояла закрытой, впечатление от неожиданного поступка отца Александра начало в конце концов притупляться. Постепенно отходил от шокового состояния и сам отец. И чем больше овладевал собой, привыкал к своему положению, тем больше убеждался, что этот его, видимо самый важный, шаг в жизни на самом деле оказался лишь первым шагом. А дальше? Жизнь ведь на этом не кончается. Нужно что-то делать, прибиваться к новому берегу, за что-то зацепиться, найти свое место в новой обстановке. Тем более что он не один, имел на руках двоих детей-сирот. Читать антирелигиозные лекции не отваживался не только потому, что не смел кривить душою, но и, в конце концов, из-за своей нелюдимости и неспособности к подобной деятельности. Поэтому выход у него был лишь один — переходить в крестьянство. И, как и все, вести хозяйство на своем крохотном наделе, без инвентаря, приличной лошади и умения. Он бы, в конце концов, занялся и хозяйством, несмотря на свою полную беспомощность, но появилась еще одна, самая важная помеха: он не мог жить среди тех, для кого еще вчера был отцом Александром, батюшкой, а сегодня, после чудовищного в глазах верующих отречения, вместе с ними выходить в поле, каждый день чувствовать на себе ненавидящие взгляды «жен-мироносиц», слышать за спиной злой шепот, а то и вовсе наталкиваться на грубые и откровенные насмешки. Нет, этого ему не выдержать. И если он и не сойдет с ума, то все равно убежит куда глаза глядят или же бросится головой в омут там, на быстрине, перед лотками мельницы Бугаенко.
И вот, чтобы не дойти до этого, отец, проснувшись однажды утром, неожиданно развил удивительную деятельность.
Вооружившись палкой, снова побывал в Старгороде, Подлесном, Терногородке, Скальном. Что он там делал, с кем встречался, Ева не знала. Кажется, несколько раз заходил в свой Новобайрацкий райисполком, а напоследок, несмотря на присущую ему робость, побывал даже в Старгородском окрисполкоме.
Отцу шли навстречу, внимательно выслушивали и старались помочь в трудоустройстве на его первых мирских шагах, в его новой трудовой жизни…
Адам охотно сдавал последние экзамены за семилетку. Ева не по-детски старательно занялась их небольшим домашним хозяйством. Каждую свободную минуту отдавала избе-читальне. Ей всегда там было радостно и весело. А главное — теперь было так легко на душе, будто с нее и в самом деле свалилась стопудовая тяжесть.
С работой тогда в общем-то было довольно туго. Никакой другой профессии отец не имел, а для тяжелой крестьянской работы он был слишком слабым и неумелым. Но он пошел бы на любую, лишь бы только было к чему руки приложить и работа была посильной.
И то ли благодаря его скромности и непритязательности, то ли просто потому, что этот год выдался для них счастливым, ему повезло. Из последнего своего похода в Старгород отец возвратился в добром расположении духа, почти улыбающимся. И когда по своему обыкновению рассказывал отрывочно и нескладно детям о своем неожиданном успехе, то, видно было, сам удивлялся, почти не верил своему счастью.