В тот первый на ее памяти степной буран Ева попала неожиданно, как неожиданно оказалась и в этих казахских, о которых еще недавно и понятия не имела, степях. Многое в то время неожиданно встречалось на ее пути. Неизменным в те годы оставалось одно — взгляд вперед и мысль о будущем. Можно было жить в бараках и стареньких юртах, проводить беспощадную классовую борьбу и даже выселять целые классовые прослойки за пределы республик, однако даже и среди тех групп и прослоек закономерным был строительный энтузиазм, забота о будущем, прежде всего о детях. Никто там, в казахских степях, и предвидеть не мог того, что не только дети, но и их высланные, «ликвидированные как класс» родители — пройдет не так уж много времени — будут жить в едином народном государстве, в монолитном, бесклассовом обществе и что вскоре настанет такая пора, когда никто не будет спрашивать детей и внуков, кто были их отцы и деды, а единственным критерием станет, чего сто́ишь ты сам, твои личные качества! Мало кто из тех, кто жил тогда в юртах и хатках, в наспех сколоченных бараках, брезентовых палатках, думал, что доживет до этого времени. Но были люди, были силы, которые уверенно планировали и направляли процесс советского общественного развития. И эти силы организовывали для детей интернаты, горячие завтраки, открывали школы. Готовили для этих школ новых учителей, повышали квалификацию на различных совещаниях, семинарах, курсах тех, кто уже учительствовал.
За коротких три месяца после начала учебного года, взяв на учет всех — и местных, и вновь прибывших — учеников и учителей, организовали краткосрочные, но постоянно действующие курсы-семинары в их степном райцентре.
Ева Нагорная, выпускница скальновских «инкубаторских», попала на эти курсы-семинар в первом потоке. Но не проучилась тогда и недели. В первую же субботу около десяти часов утра ее разыскал сосед по бараку. С бригадой, на двух верблюдах и в пароконном фургоне он пробивался на полустанок за только что прибывшим оборудованием для МТС. Райцентр был ему не совсем по дороге, но директор МТС приказал сделать небольшой крюк и передать на курсы записку.
«Ева Александровна! — написано было в ней синим химическим карандашом малоразборчивым почерком. — Сильно простудившись, заболел ваш отец. Температура высокая, и желательно, чтобы вы возвратились домой. Фельдшер Софья Игнатьевна просит вас захватить чаю, сахару, аспирин, пирамидон и горчичников».
Ева поняла, что дела там, дома, угрожающие. Так просто директор не писал бы. Встревожившись, она известила инспектора райнаробраза, ведавшего курсами, на скорую руку купила все, о чем шла речь в записке, от себя прихватила еще каких-то жаропонижающих лекарств и около полудня отправилась в степь.
О каком-то транспорте тогда и не мечталось. Считалось счастьем уже то, если выходили с караваном, еще лучше, если удавалось в дороге держаться за грядку телеги или ступать, держась за веревку, рядом с верблюдом, который к тому же защищал от пронзительного ветра. Везло и тогда, когда случался один-единственный попутчик.
На этот раз ни каравана, ни попутчика у нее не было. Однако погода стояла довольно сносная. Тускло светило низкое желтоватое солнце. Небо, выражаясь языком метеосводки, было малооблачным. Облака были редкими, но какими-то неспокойными. Грязно-пепельные, косматые, они, будто испуганные кем-то, быстро летели с юго-запада на северо-восток и исчезали за низеньким сизовато-дымчатым горизонтом. Уже с месяц было сухо. Лишь однажды, неделю назад, выпал непродолжительный, слабенький снежок. И это было как раз на руку: ведь средь голой, ровной степи, в которой изредка встречается разве лишь кураина — перекати-поле, — караван, который пришел на полустанок, оставил довольно заметный след.
День зимний короток. Ева вышла, вооружившись тяжелой палкой, в двенадцать, а около четырех уже и темнеть начнет. Но это ее не удержало. Подгоняла тревога об отце. Двадцать пять — тридцать километров рассчитывала пройти еще засветло, а там, если дойдет до единственной на всю дорогу отметки — ствола сухого карагача с прицепленным на его сучке выбеленным дождями и солнцем, отполированным степными ветрами конским черепом, до центральной усадьбы останется не более десяти — пятнадцати километров. Это расстояние она пройдет уверенно, не сбившись с направления даже в темноте, даже с закрытыми глазами. Да и красный огонек — фонарик на верхушке буровой вышки — сверкнет ей в ровной пустыне издалека, за пять-шесть километров.