Потому-то пошла спокойно, не думая об опасности. Давно уже привыкнув преодолевать пешком далекие расстояния, — чего стоят лишь частенько повторявшиеся восемнадцать километров из Петриковки в Скальное! — ступала бодро, привычно, уверенно.
Но так, спокойно, прошла лишь около двадцати километров. Потом косматые тучи над головой начали сгущаться. Погода из малооблачной незаметно перешла в облачную. За сплошной темно-бурой завесой скрылся желтоватый, размытый кружочек солнца. Степь сразу потускнела, из белесой превратилась в серую, еще более пустынную, не по-доброму притаившуюся.
Тучи клубились так, будто кто-то невидимый сверху перемешивал их гигантским половником. Внизу было тихо, безветренно, все застыло в каменной неподвижности, а там, высоко вверху, тревожно кипело, бурлило, изменяясь ежесекундно.
Внезапно ударило в лицо тугой, холодной и колючей струей. «Что ж, по крайней мере точнее смогу определить направление», — спокойно подумала Ева, втянув голову в плечи, и, прибавив шагу, пошла тараном против ветра.
Сначала ветер поднимал и нес из степных глубин смешанную со снегом пыль. Затем начали лететь навстречу, оседая на лице, влажные пушистые снежинки. С каждой минутой снег становился гуще и гуще, а Ева ускоряла и ускоряла шаг, надеясь, что скоро уже вынырнет из сумрака сухой ствол карагача. Мороза, кажется, почти не было, твердая земля под сапогами становилась вязкой, скользковатой и тяжелой. Спина начала мокреть, ветер забивал дыхание, а снег превращался в сплошную густую и холодную массу.
Ева двигалась вперед, не сбиваясь с темпа, не замедляя шага, в определенном, хорошо выдерживаемом направлении, лбом против ветра. Пробивалась сквозь эту сплошную массу до тех пор, пока не стала совершенно мокрой. Не знает, сколько времени, часов у нее не было, но она шла и шла, упорно держась против ветра, пока не почувствовала себя в сплошной белой темени. С тревогой подумала: карагача с белым конским черепом ей уже не увидеть, да и на спасительный красный огонек буровой в такой круговерти надеяться нечего…
Ветер становился все более упругим и сильным. Наконец начал как-то по-волчьи завывать. Разъярившись, совсем осатанел, наскакивал то спереди, то сбоку, а то и из-за спины. Ноги увязали во влажном снежном месиве и наливались усталостью. Тело охватила липкая, расслабляющая испарина. А она все шла и шла, стараясь держаться против ветра. Хотя он, усиливаясь, то и дело менял направление и выдерживать курс девушке становилось труднее и труднее.
Пробивалась сквозь буран уже час или два. Догадывалась, что над степной пустыней стоит уже глубокая ночь. Буран не унимался, и конца ему не было видно. Вокруг сплошная темень, под ногами ровное скользкое бездорожье. Ноги засасывает вязкое тесто, продвигаться вперед все труднее и труднее, а она все ощутимее устает.
И вот неожиданно задевает за что-то ногой, падает в снег, поднимается, снова споткнувшись, падая, больно ударяется плечом о что-то твердое и рубцеватое. Не поднимаясь на ноги, ощупывает вокруг себя руками и с удивлением убеждается, что занесло ее на какую-то каменную свалку. Куда?.. Ведь на ее ровном, как скатерть, пути до центральной усадьбы не должно быть ни единого камня!
Поднимается на ноги, на минутку останавливается и, подавляя страх, пробует сообразить, куда попала. И пока стояла и думала, начала ощущать, что не только она, но и ураганный ветер, будто натолкнувшись на какую-то преграду, яростно барахтается, пронзительно свистит, не в силах преодолеть эту невидимую преграду.
Ева ступает шаг и снова натыкается на камень. Ступает в сторону — и там то же, в другую — снова какой-то острый угол. Еще шаг — тут сплошная стена. Словно злой бес набросал на ее пути камней, кирпича или еще какой-то чертовщины.
Барахтаясь среди этого завала, Ева окончательно убедилась, что сбилась с пути и, что хуже всего, совсем обессилела. Зная, что останавливаться нельзя, — если остановится, одолеет сон, забвение, конец всему, — она, осторожно переставляя ноги, натыкаясь каждый раз на новые завалы и преграды, продвигается куда-то вперед, пока не натыкается на твердую стену и, ощупав ее руками, не убеждается, что перед нею каменное надгробие восточного кладбища. И только теперь вспоминает, что уже слышала от кого-то, будто в этих краях, в десятке километров от центральной усадьбы, сохранилось старинное, забытое кладбище. Почувствовав от этого открытия глубокое облегчение, Ева останавливается и прислоняется спиной к высокому, почти во весь ее рост, плоскому надгробию, защищаясь от холодного ветра на одну лишь минутку, чтобы только передохнуть и собраться с силами. Стоит и не замечает, как предательски, незаметно тело оплетает сонное, вяжущее забытье. Плывут перед закрытыми глазами какие-то видения, слышатся чьи-то приглушенные успокаивающие голоса, и ей становится тепло, уютно. И лишь один-единственный неугасающий фонарик где-то в подсознании не дает ей покоя. И она уже почти в бреду срывается с места, бросается на почудившийся ей голос Андрея. Падает лицом в снег, ощутив колючий холод, просыпается и тотчас же вспоминает, где она.