Взятое ранее направление машина не меняла. Ехали дальше, держась вдоль японской линии фронта, параллельно течению реки.
Сразу же, как только выскочили на холмистый гребень, увидели: пустынным бездорожьем на север, в сторону реки, тянется рассредоточенными колоннами, петляя между барханами, японское войско — пехота, обозы, артиллерия на конной тяге, навьюченные караваны коней. И еще стайками, обходя холмы по ложбинкам, катили вооруженные велосипедисты.
Не приближаясь к этим колоннам, но и не отрываясь от них, машина некоторое время ехала по целине. Связанный генерал молчал, видимо все еще думая, что все это ему лишь снится. Водитель послушно вел машину туда, куда ему приказывали.
Лишь через час или полтора, чувствуя невероятное напряжение от опасности в любую минуту столкнуться с вооруженным противником, Андрей приказал постепенно сворачивать влево, и вскоре они снова двигались по знакомым местам, по которым еще вчера пробивались на восток.
Ехали они так, пока не начало смеркаться. Уже затемно, прижимаясь все ближе и ближе к реке, добрались до одной из заранее подготовленных переправ и подали условный сигнал.
Этот раскормленный японский генерал не был ни трусом, ни глупцом, был обыкновеннейший генерал не без гонора и чванства. Однако его так ошеломило это невероятное приключение с похищением на глазах у всего войска, так возмутило и подавило дерзкое поведение советских разведчиков, что он сидел все время молча и пробормотал что-то более или менее членораздельное лишь на следующий день, выразив протест и указав советскому командованию, что с генералами так обращаться непозволительно.
Потом генералу устроили нечто вроде пресс-конференции или, вернее, публичного допроса, с целью выяснить у него, что «забыли» и что собираются «найти» на монгольской и советской землях японские милитаристы.
Следует сказать, что этот самурай-толстяк держался мужественно, с достоинством, от едких вопросов как только мог увиливал, отвечал односложно, а то и вовсе отмалчивался, больше нажимая на «протесты» и какие-то международные регламенты относительно обращения с генералами.
Андрей переводил вопросы и ответы. Помнит, эта «пресс-конференция» проходила под открытым небом, на нетесаных скамьях и за такими же грубыми столиками. Было много советских и монгольских военных и гражданских, газетных, фото-, радио- и кинокорреспондентов. Теперь он уже не помнит толком, о чем шла тогда речь, что это был за генерал и как сложилась его дальнейшая судьба, скорее всего после окончания войны его отпустили назад в Японию. Но твердо запомнилось одно: радостное, приподнятое настроение, не покидавшее его на протяжении всей «пресс-конференции». Настроение, которое он мысленно называл триумфом переводчика. Да и как же было не торжествовать, когда он, Андрей Лысогор, впервые в жизни переводит с японского и на японский не в институтской аудитории, а в присутствии многих посторонних людей и, главное, настоящего живого японца. Не без трудностей, правда, не совсем гладко, часто приказывая произносить слова медленнее и отчетливее, но все же успешно!..
Редкостное счастье разведчика, выпавшее на долю Андрея, взбудоражило его, вызвало азарт, как это бывает с игроками в рулетку. Он начал проситься на новое задание. Им двигали восторг, азарт, молодая жажда подвига. И он все-таки убедил начальство, что без человека, знающего японский язык, в одной из групп поиска никак не обойтись. И его снова послали в разведку.
В этот последний раз повезло ему значительно меньше. Но все же повезло: хотя и вынесли его после перестрелки с японской засадой с простреленной ногой, раздробленным левым плечом и ранением черепа, но все же… живым.
Первую в жизни боевую награду ему вручили в госпитале. Это был высший орден Монгольской Народной Республики. Вручил его Андрею высокий, стройный, с веселыми глазами прославленный маршал Чойбалсан…
Андрей пролежал в госпитале несколько месяцев в Чите, в Красноярске, в Москве. Первой зажила рана на голове. Потом вошла в строй нога. Плечо срасталось медленно и мучило его больше всего. Однако в последние месяцы пребывания в госпитале он мог уже не только читать, но и понемногу работать над первыми набросками диссертации.
В больничном одиночестве и вынужденном безделье, особенно когда дело заметно пошло на поправку, снова чаще и чаще начала навещать его Ева — в мечтах, в воспоминаниях и снах. Осложняла, но и скрашивала этим время его болезни. Утомившись от чтения, полусидя в постели, — раздробленное плечо не давало возможности лежать, — он погружался в воспоминания: вспоминал Петриковку, знакомых односельчан, ту незабываемую зиму и весну, смех и плач петриковских соловьев, озонный дух свежего снега. И мечтал о том времени, когда уже твердо встанет на ноги и вырвется хотя бы на короткое время в родные края, к матери.