Вместе с седым пожилым хирургом Ева несколько дней осторожно сшивала его поистине из отдельных кусочков. А потом, собрав и склеив косточку к косточке, взяла в гипсовые тиски и забинтовала так, что лежал он, укутанный, как египетская мумия, имея возможность двигать разве лишь веками…
Несколько дней подполковник танковых войск находился в тяжелейшем состоянии между жизнью и смертью. На четвертый или пятый день наконец открыл глаза и какую-то минуту внимательно смотрел на склонившееся над ним незнакомое женское лицо неподвижным, мутным взглядом…
Ничего из этого взгляда Ева тогда не узнала. Глаза его раскрылись, уставившись на ее лицо пристально, но неосмысленно, и сразу же снова закрылись.
Все эти дни Ева не отходила от раненого ни днем ни ночью, поддерживая в нем слабую искорку жизни всеми доступными ей средствами.
Во второй раз у него дрогнули веки и снова раскрылись глаза в тот момент, когда ему вводили препарат. Теперь он смотрел на Еву дольше, более осмысленно. Потом выдохнул, шевельнув черными, опаленными губами:
— Где я?
— Вы в госпитале. С вами все в порядке. Лежите спокойно.
— Что у меня?
— Ранение, — ответила Ева.
— Какое? — внешне спокойно спросил он. — Где ранен?
— Не знаю… — сказала Ева. Потом решилась и спросила, чтобы проверить состояние больного: — А вы знаете?
— Нет. Ехал в машине…
— И все?
Он не ответил, закрыл глаза. Как выяснилось потом, он больше ничего не помнил. Снова лежал почти бездыханный, утомленный этим разговором.
Через две недели, когда он уже понимал все и был в состоянии говорить, он спросил Еву:
— Скажите, доктор, это вы собрали меня по кусочку?
— При помощи умелых людей, — улыбнулась Ева. — И не только собрала, но и надежно сшила.
— И что? Когда вытащите из этого корыта, будет толк? Не рассыплюсь?
— Наверное, не рассыплетесь, если будете послушным и терпеливым.
— И долго?
— Что?
— Долго мне быть терпеливым?
— Ну, я ведь и говорю — нужно иметь терпение. — И добавила, чтобы немножко подбодрить его шутливой поговоркой: — До свадьбы заживет!
— О! — словно бы даже обрадовался он. И неожиданно для нее сказал тоже поговоркой: — Засохнет, як на собаке… — Потом вяло улыбнулся и спросил: — Значит, думаете, что может быть и свадьба?
— Обязательно. Надеюсь даже танцевать на вашей свадьбе.
Он пристально посмотрел на нее и снова, второй раз за все время, улыбнулся.
— Тогда буду терпеливо ждать. Танцуйте. Лучше всего в роли молодой, если уж дотянете меня до уровня жениха.
— Дотяну! Если уж вас потянуло на жениховство, обязательно дотяну!..
Нужно было о чем-то говорить, поддерживать его настроение, раздувать в нем слабенький огонек жизни. Да и времени для бесед было предостаточно. Пока он стал транспортабельным, прошло почти три месяца!
За три месяца они привыкли друг к другу, как брат и сестра, а чужой город им так надоел, так обоим хотелось домой, что и смотреть на все здешнее не хотелось.
Разговаривали часто, обо всем, что придет в голову, что доходило до них извне. Он начал привыкать к ее посещениям, к голосу, просил, чтоб именно она хоть несколько минут посидела у его кровати, побеседовала с ним. Однако о себе они рассказывали друг другу мало. Он оказался человеком очень деликатным и расспросами, если она сама не давала для этого порода, не надоедал.
Спросил однажды, вскоре после первого разговора:
— Так вы как же? В самом деле с Украины?
— Вроде бы так, — уклончиво ответила она.
Уловив ее нежелание распространяться на эту тему, подполковник умолк. И лишь значительно позже, когда наверняка знал, что это не причинит ей огорчения, спросил:
— А учились, заканчивали институт где?
— В Алма-Ате.