— На хирурга?
— Нет, хирургом меня сделала война.
— Так, значит, вы из Казахстана?
— Как вам сказать…
Спустя некоторое время, как раз в тот день, когда прибыла с далекой Родины почта, а ему письма не было, подполковник продекламировал:
Услышав это, она машинально спросила:
— А вообще?
— Вообще идут! — оживленно ответил он. — Пишут и отец, и мать. Мечтают прорваться сюда, ко мне. Ответил, что пусть уж потом, когда на родную землю эвакуируемся… А вам?
— Что? — сначала не поняла она.
— Пишут?
Она помолчала, вздохнула. И на этот раз, не ожидая нового вопроса, заговорила:
— Мне писать некому. Осиротела еще с малых лет. Есть, а возможно, был брат. Последнее письмо от него получила в сентябре сорок второго…
В конце второго месяца его, как он говорил, «великого лежания» высвободили ему из гипса правую руку, и он радовался этому, как ребенок. Все еще не веря такому чуду, стискивал ладонь в кулак, сжимал и разжимал пальцы, шевелил всеми сразу и по одному, а то вдруг поднимал кисть на уровень глаз и долго рассматривал ее.
Однажды утром, когда врач вошла в палату, он, широко улыбаясь, протянул ей зажатый между пальцами конверт.
— Вот, Ева Александровна! — Они уже начали обращаться друг к другу по имени и отчеству. — Вот! Написал мой старик. Он у меня казачина! Держится как бог. Учитель. И мама тоже. Вы только посмотрите, какой почерк! Каллиграфический!
Чтобы поддержать его настроение, она взяла конверт, взглянула, и первое, что бросилось ей в глаза, был не почерк, в самом деле очень красивый, а написанный этим почерком обратный адрес: «Скальновский район, село Каменная Гребля».
— Послушайте, Андрей Павлович! — воскликнула она взволнованно. — Да мы ведь с вами, оказывается, земляки! Ваша Каменная Гребля в каких-нибудь двенадцати километрах от Петриковки!
— Так вы, кроме всего, еще и петриковская? — искрение обрадовался он.
— Не совсем. Но некоторое время учительствовала там.
И при этом не удержалась, чтобы не добавить:
— Тут у нас с вами еще один земляк есть!
— В Мукдене?
— Нет, вообще… в Китае… В Чунцине, наверное.
— А-а! Знаю! — уверенно воскликнул он. — Как же, знаю, Андрей Лысогор!
— А вы что, может, знакомы?
— Да нет. Лично нет, но…
— А я вот и лично, — прервала она больного. — Когда-то давно работали вместе. Лет, может, пятнадцать. Теперь, если бы встретились, и не узнали бы друг друга.
Он повертел в руке отцов конверт, помолчал.
— А я и не догадывался, что он из наших краев. Хотя слышал… Еще этим летом приходилось мне одну нашу делегацию от Читы до Саратова сопровождать. Я здесь, на Востоке, уже более года служу. А делегация военно-дипломатическая. Возвращалась из Китая. Об этом Лысогоре просто легенды рассказывали… Он там, в нашем посольстве при Чан Кайши, то ли первым секретарем, то ли посланником уже. Китайский не хуже китайцев знает. Говорят, будто уже написал историю китайской литературы. Тезка мой, оказывается. И еще говорили, будто он даже внешне на меня похож. Как только прибыл из Китая самолет в Читу, вышла из него эта делегация, здороваемся, а один там в гражданском пристально посмотрел на меня и спросил: «Скажите, вы случайно не брат Андрея Семеновича Лысогора?» — «Нет, говорю, только земляк». — «Странно, — улыбнулся тот, в гражданском. — Такое разительное сходство!»
Услышав этот рассказ, Ева тогда впервые внимательно взглянула на подполковника. Не обмолвилась и словом, но мысленно воскликнула: «Мама моя! Как же это я сама этого не заметила!..»
С каждым днем его сходство со своим тезкой казалось Еве все более разительным. Дошло до того, что не только цвет глаз, лоб, прическа, нос и подбородок, но и голос, и манера разговаривать казались ей у раненого подполковника удивительно похожими на Андреевы.
И, кто знает, может, с того все и началось. Может, именно это сходство, подлинное или мнимое, все в конце концов и решило.
Она после войны служила в группе войск, расположенных в Германии, и жила в городе Галле.
Муж, которого она отняла у смерти, «сшила себе по частям», был к тому времени уже генерал-майором и командовал танковой частью. В том году, когда в газетах довольно часто печатались ооновские речи Андрея, они невольно вспоминали своего земляка. Еве представлялся не теперешний известный дипломат, а тот петриковский юноша-комсомолец, которым он остался в ее памяти, — худущий, горячий и трудолюбивый практикант Старгородского соцвоса.
Андрей Павлович, ее муж, знал всю Евину жизнь до мельчайших подробностей. Тогда, в начале сорок шестого, когда он стал уже «транспортабельным» и они из Шеньяна переехали в Читу, Ева рассказала ему о себе все-все: кто она, откуда, как и почему так, а не иначе сложилась ее жизнь. Времени для этого у нее было более чем достаточно — все тихие зимние и весенние вечера, когда она постепенно — сначала вторую руку, потом часть левой ноги, потом и всю левую, а со временем и правую — высвобождала из твердых гипсовых клещей. За это долгое время лечения они так привыкли друг к другу и сроднились мыслями и настроениями, что незаметно рассказали друг другу о каждом своем шаге в прошлом, каждой мысли, не скрывая ничего, в самом деле будто брат и сестра. Еще тогда он стал одним из тех троих, которые дали ей рекомендацию для вступления в партию. Он, Андрей, был первым. Потом еще два ее коллеги — военврачи.