— Здесь, у нас, — видимо не замечая ее глубокого душевного волнения, продолжал молодой человек, — как говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло. Я, товарищ подполковник, можно сказать, по рождению здешний. Только ничего того ни довоенного, ни военного не знаю. Родился уже после войны, в сорок шестом. Потом родители в Скальное перебрались. Рассказывали, я где-то здесь, в землянке, родился… Ну, а в Скальном школа. Потом институт. А когда возвратился сюда уже взрослым, все это тогда еще наполовину на бумаге значилось. И неудивительно. Мало того, что здесь два раза фронт проходил и очень уж стратегическим оказался этот холм со школой и церковью! Дважды его — и в сорок первом, и в сорок четвертом — так расписали, что все здания с землей сровняли. А кроме того, Петриковку чуть ли не сплошь в марте сорок второго, уже во время оккупации, сожгли фашисты. Село тогда считалось «кустовым». Была такая административная единица у немцев. Установлен был здесь полицейский «куст» и посажен немец, «кустовой крайсландвирт». Так этому «кустовому» кто-то — а кто именно, до сих пор еще не установлено — в окно гранату бросил… После этого жандармы выжигали хаты из улицы в улицу, каждую улицу с двух концов. Люди бежали кто куда — в степь, в левады, в яры и лесополосы, а по ним из автоматов строчили… Однако несколько домов уцелело. И люди, кто уцелел, понемногу в село возвратились. А потом, в начале сорок четвертого, во время корсунь-шевченковского окружения, заняла здесь круговую оборону какая-то ошалелая уже эсэсовская часть. Люди — кто погиб, а кто в степи, в яру, пересидел. Из построек, которые уцелели что снарядами, бомбами да минами разнесло, а что немцы, согревая себя на морозе, сожгли. И остались вон там, вдоль пруда, над балкой, говорят, всего три хаты. Потом уже, когда немецкую оборону ликвидировали, начали вокруг этих хаток землянки лепиться. А теперь вот…
«І стежечка, де ти ходила, колючим терном поросла…» — снова мысленно повторила Ева Александровна. Хотя бы одно подворье, хотя бы куст старой сирени, под которым они тогда до утра слушали соловьев. Не найдешь, не угадаешь… Все вокруг новое, другое, не тобой и не при тебе возведенное — твое, но уже и не совсем твое. Потому что он, этот молодой председатель, который бывшую Петриковку и в глаза не видел, стоит здесь хозяином, обеими ногами стоит, а она — лишь одной. Потому что другая — там, в прошлом, в той школе, на тех улицах, куда они с Андреем каждый вечер ходили, агитируя людей за сплошную коллективизацию. И не забыть ей того прошлого, не переступить… Потому что без того прошлого не оценишь, не воспримешь всей душой, да и не поймешь по-настоящему теперешнего, нового.
Просто так, на всякий случай, назвала она председателю несколько фамилий. Председатель не знал, не вспомнил из них ни одной. Лишь фамилии двух старых учителей слышал от кого-то. Назвала Мартына Августовича — так и о нем ничего не знал. Да и откуда ему? К тому же еще и судьба Петриковке досталась особенная, даже среди соседних сел выделяющая ее. Всю войну лихорадило ее почти без перерыва — выжигало, разоряло, лютыми казнями казнило, разогнав и ту малую горстку уцелевшего люда чуть не по всему белу свету. А если кто из старших где и зацепился поблизости, то где ты сейчас будешь разыскивать их, да, по правде говоря, и зачем станешь разыскивать да тревожить?! Пусть уж ходит по их тропинкам другое, молодое счастье. А тебе осталось разве проехать вот так вокруг, воспользовавшись тем, что не только до Скального, но и вокруг самого села, как с гордостью сообщил председатель, «окружную», словно вокруг Киева, вымостили. Вот и объедет, посмотрит, — кто знает, может, больше и не приведет ее судьба в эти края?