На этот призыв все потянулись к рюмкам, застучали вилками, ножами, бокалами, так и не заметив сгоряча, что в их дискуссии, которую только что так, казалось, решительно и благополучно «припечатали», ни единым словом не приняли участия ни секретарь райкома Николай Тарасович, ни их высокий гость Андрей Семенович.
Однако опрокинуть очередную рюмку сидящим здесь так и не удалось. В полной тишине вдруг прозвучал резковатый, хотя и совершенно спокойный, казавшийся даже каким-то бесцветно-ровным, без интонаций, женский голос. Тот самый голос, который прозвучал здесь один лишь раз в начале дискуссии и потом до самой этой минуты уже не отзывался.
— Все это, конечно, так. Но скажите мне, почему обязательно все и всюду необходимо обобщать и подводить под какой-то общий знаменатель?
Голос этот, несмотря на свою ровность, беспристрастность и спокойный, даже слишком спокойный тон, вдруг всех насторожил.
— И почему обязательно такая категоричность в выводах? Разве в жизни мало таких людей, как мельник в рассказе, и таких коллизий! И таких безжалостно непоправимых тупиков, из которых в самом деле нет никакого выхода?..
Этот голос властно привлек к себе внимание Андрея Семеновича, привлек прежде всего какой-то непривычной для женщины холодноватостью тембра. Лысогор повернул голову и с любопытством взглянул в конец стола, туда, где под лапчатым фикусом сидела щупленькая, миниатюрная женщина лет за тридцать, как он уже знал, Галина Акимовна Верещак, местный хирург. Все время она сидела тихо, казалось, слушала всех невозмутимо. И сейчас без единого жеста, не поворачивая головы, продолжала:
— Да… Такой, именно такой он в жизни, этот мельник. Такой, как говорят, от природы и иным быть не может. Только так он и может осознавать свою трагедию и свою жизнь. Ну так что? Что, он не имеет на это права?.. Но даже если бы, на чей-либо взгляд, и не имел! Он просто и не подумает о таком праве. И вы не можете не согласиться, что его трагедия — тоже правда жизни! Так почему же ее нужно замалчивать? И почему обязательно нужно делать из этого какие-то политические выводы?..
Она говорила ровно, будто спрашивая, более того — даже обращаясь с просьбой, чтобы ей все это объяснили. Андрей Семенович лишь сейчас впервые по-настоящему присмотрелся к ней. Одета была эта худенькая женщина в какое-то однотонное темно-серое платье, бросавшее серый оттенок и на ее худое, с чуточку запавшими щеками и бесцветными, четко очерченными устами лицо. Лицо, на котором ярко светились лишь выразительные зеленоватые глаза — красивые, большие, спокойно-серьезные, холодноватые и как бы утомленные.
Эти слова Галина Акимовна произнесла как-то особенно невозмутимо, не повернув головы, обрамленной длинными, до плеч, густыми, слегка вьющимися, пепельного цвета волосами. Неподвижно белели на темном платье кисти ее сухих, с длинными, «музыкальными» пальцами рук, обхватившие локти.
Своим спокойствием, невозмутимостью она заставила выслушать ее тоже спокойно всех, даже редактора Андрона Елисеевича Журбу. Но его нетерпение, раздраженность, пока она говорила, выдавали и плотно стиснутые полные губы, и левая рука, что беззвучно, однако явно нервно и мелко выстукивала пальцами по столешнице. Едва только Галина Акимовна умолкла, Журба сразу же, будто боясь, что кто-нибудь опередит его, ринулся в бой.
— Та-ак! — как-то словно бы даже обрадовавшись, что поймал собеседницу на горячем, победно воскликнул он. — Т-а-ак! Я не возражал бы вам… Но позвольте! Если уж на то пошло, давайте в самом деле выясним, кто же именно навязывает в данном случае политические, идейные выводы. Я? Петр Петрович? Другие товарищи? Читатели? Или же сам автор? Как по-вашему?.. — И, не дожидаясь ответа, вероятно даже и не добиваясь его, торопливо и горячо продолжал: — Так вот! Сам же автор и навязывает. Не психологию и не просто какую-то мораль, а именно идейно-политические выводы.
— Ну, и в чем же вы их усматриваете? — совсем не удивившись, спокойно спросила Галина Акимовна.
— Как в чем? Как это в чем? Прежде всего в той мнимой, а на самом деле четко направленной «беспристрастности», в способе подачи жизненного материала, в том уже упоминавшемся здесь смещении понятий, камуфлированных лишь похожестью словесных формулировок: вот вам, дескать, факты, вот известные вам всем словесные формулы, а вы думайте, делайте сами выводы, моя хата с краю, я никому ничего не навязываю. Хотя вывод из всего этого, как ни вертись, непременно напрашивается лишь один и выбирать на самом деле не из чего: остается лишь загубленная, искалеченная жизнь и утерянное счастье двоих потому только, что один уперся, как вол, и не захотел пойти в церковь, не захотел сломать свою глупую, свою упрямую комсомольскую гордость.