— А не слишком ли прямолинейно, Андрон Елисеевич, не слишком ли «в лоб»?
— Нет! И вы меня этим лбом не пугайте, потому что я вам еще больше скажу…
— Не знаю, что вы еще скажете, и пугать вас не собираюсь. Я просто для себя хочу выяснить все до конца… Ведь нас учат — чем меньше в произведении прямых авторских выводов, чем меньше лобового, тем лучше и для автора, и для произведения, и, самое главное, для читателя!
— Не возражаю. Но только при том условии, если автор, прикрываясь беспристрастностью и объективностью, не подсовывает читателю, скажу откровенно, подленьких намеков.
— Вы думаете, что в этом глубоко психологическом и, в конце концов, совершенно жизненном рассказе есть какие-то подленькие намеки?
— Бесспорно!
— В чем и где они?
— Здесь, рядом с основным, так сказать, действием. В том, что само по себе напрашивается: «А что бы случилось, что бы изменилось и кому бы от этого был вред, если бы он согласился и они бы обвенчались?!» А? Как вам понравится такая беспристрастность?
— Гм… — Какой-то миг она помолчала. Однако не растерялась и не признала себя побежденной. — Гм… И вы в самом деле усматриваете там этот, как вы говорите, «намек» или же просто испытываете меня?
— Гм… — хмыкнул и Журба, натолкнувшись на ее непостижимое спокойствие, как на глухую стену, — Странно, Галина Акимовна! Да здесь же и слепому видно, что автор, создавая эту вещь, сознательно шел на скандал как средство, которое должно бы привлечь внимание не к психологическим глубинам творения, а, прежде всего, к целям идейно-политическим! На это и весь расчет!
— В самом деле странно, — слегка пожала плечами Галина Акимовна. — Странно, — произнесла с холодным и поэтому непонятно каким — притворным или искренним — удивлением, — странно, как двое людей совсем по-разному могут читать одну и ту же вещь!
Она помолчала. И все молчали, не опомнившись еще от новой горячей вспышки теперь уже настоящей, двусторонней дискуссии.
— Очень странно, — так же тихо промолвил Журба. И видно было, что не понимает: что она, насмехается? Или ничего не понимает? Или иное что?
— Что же именно удивляет вас? — снова спокойно спросила врач.
— То же, что и вас. Меня, например, и в самом деле искренне удивляет, что вы могли прочесть эту вещь как-то иначе, чем все мы. Но я только теперь понял, что не знаю, как именно прочли, поняли и восприняли эту вещь вы… Может, вы более подробно поделитесь с нами своими соображениями? Я, например, изложил уже и излагаю все откровенно, как думаю, так и говорю: вещь эта, на мой взгляд, скандальная, по меньшей мере идейно ущербная, скажу даже больше — в чем-то вредная… А что вы против этого можете мне возразить?
Галина Акимовна вместо ответа снова лениво пожала плечами, спросила:
— А не слишком ли многого вы от меня требуете, Андрон Елисеевич?.. Скажу вам на это лишь вот что: все в конечном счете зависит от человека, ведь что ни человек, то индивидуальность. Здесь все: и жизненный опыт, и характер, и темперамент, и выработавшиеся или же врожденные вкусы и способности.
— И все же любопытно, что же именно подсказывают ваш темперамент, характер, ваши вкусы? Вот хотя бы по поводу настойчивого стремления данного автора пересмотреть, ревизовать определенный период нашей истории и определенные, по мнению подавляющего большинства, наши неопровержимые истины…
— Речь ведь идет здесь не обо мне, — снова уклонилась от прямого ответа хирург. — Речь идет, если хотите, о том, что многие, и вот вы в том числе, каждую художественную вещь трактуете с прямолинейных, сугубо политических позиций, игнорируя специфику искусства, забывая о главном — об эстетической сущности произведения или даже, скажу уж по-вашему, идейно-эстетической.
— Неправда! — как-то даже сердито воскликнул, почувствовав в последних словах еле уловимую иронию, Журба. — Этот автор сам помимо моего желания вынуждает меня оценивать его произведение с позиций сугубо идейных или же политических, потому что он сам думает прежде всего как политик. Эстетика здесь лишь камуфляж…
— Нет, не то! Произведение привлекает внимание многих именно своими художественными, стало быть, эстетическими качествами. А вы просто навязываете другим собственные вкусы, симпатии и… подозрения. Почему это должно быть именно то и так, как вам хочется? Вам, скажем, нравятся книги о войне, ну, и с богом, как говорится. Но зачем же заставлять меня читать только про войну да про войну?! Ведь, даже понимая всю важность этой тематики, я, например, и без того чуть ли не ежедневно имею дело с ранами, вижу кровь. Потому мне хочется прочесть что-нибудь вот такое…