Исчерпал свои аргументы и Петр Петрович, умолк, дернул себя за ус. На этом дискуссия прервалась окончательно. Чувствовалось, не исчерпалась, а именно оборвалась, зашла словно бы в тупик. И от этого создавалось такое впечатление, будто пора уже подвести итог, прийти к каким-то выводам.
Потребность в выводах особенно отчетливо почувствовал Николай Тарасович Рожко, первый секретарь райкома. Он бы мог, прочитав перед этим рассказ «Счастье», подвести итог, сделать определенные выводы. Но так уж повелось, что всюду и всегда он оставался лицом официальным. И удобно ли было бы ему сейчас, в этой не только неофициальной, но, собственно, дружеской обстановке, да еще в присутствии высокого гостя, «подводить итог»? Не воспримется ли это как своего рода указание? А указаний давать Николай Тарасович вообще не любил… Потому-то, будучи человеком умным и не без дипломатического дара, попытался подтолкнуть на эти «выводы» вместо себя дипломированного гостя.
— Ну, что бы я сказал? — осторожно начал он издалека. — Должен сказать вам, Андрон Елисеевич… Кое-что нежелательное, действительно ущербное, конечно, тут есть. Однако за малым исключением, как говорят, не от злого умысла. А от чего именно, тут уж по-разному. Кто по молодости и неопытности, а кому слава любой ценой, пусть даже скандальная популярность, голову туманит. А вообще говоря, новое, неизведанное всегда труднее дается, чем привычное, столетиями выверенное, еще от Гомера, Вергилия, Данте и, скажем, до Достоевского… А вот показать новизну и величие наших дней по-настоящему глубоко не так-то и просто. И время новое, и люди совсем новые, и пути неизведанные и непроторенные, и сама жизнь новая, необычайно сложная. Тут главное — утверждать социалистические преобразования. Дело новое. А в новом неудивительно, что порой кто-нибудь и оступится. Я, конечно, не отстаиваю право на ошибку. Я лишь призываю понять, предостеречь и своевременно поддержать… А впрочем, не кажется ли вам, уважаемые хозяева, что, увлекшись, мы как-то оставили без внимания нашего гостя? — Николай Тарасович вежливо кивнул головой в сторону Лысогора. — Может быть, и ему какое словечко вставить захочется? А для нас его слово, его мнение в этом споре были бы особенно важными. Не правда ли, Андрей Семенович?
— Знаете ли, Николай Тарасович, — неожиданно для себя схитрил Андрей Семенович, — я с дорогой душой высказал бы и свои скромные соображения, но, как говорим порой мы, дипломаты, вынужден буду зарезервировать свое мнение на потом просто потому, что, к сожалению, рассказ, о котором здесь шла речь, прочесть не успел. А судить о том, чего не знаешь, сами понимаете…
Поздно ночью, оставшись один в своем «люксе», он, по правде говоря, и сам не мог понять, почему и зачем схитрил. Он слушал всю эту беседу-дискуссию от начала и до конца внимательно, с острым любопытством. Разумеется, у него было собственное мнение, хотя он и не был уверен в том, что оно бесспорное и исчерпывающее. И вот, несмотря на всю остроту и необычность для него такой дискуссии в родном селе и на созвучность этого разговора с его собственным настроением, так и не сказал, не смог сказать своего слова. Возможно, из-за растроганности, овладевшей им в первые минуты в родном селе? Возможно… Твердо знал и понимал лишь одно: ему очень не хотелось вмешиваться в их разговор, ломать его свободное, непринужденное течение. Боялся, чтобы разговор этот не утратил своей непосредственности, чтобы не потерялось ни зернышка чего-то нужного, важного и для него лично. Боялся спугнуть их настроение, их мысли, чтобы не навязать невольно своих… А возможно, и потому, что уже видел, понимал: в конце концов, со всеми этими проблемами могут, в состоянии справиться его земляки и без него, без его вмешательства… А впрочем… Кажется, самым главным были все же растроганность и ясное, радостное осознание того, что правильно он поступил, не поленился и выбрался-таки в родные края. И, видно, неспроста попал ему на глаза этот злосчастный рассказ. Тут, оказывается, все имело какое-то не до конца еще понятное значение! Даже эти непривычные для него растроганность и умиление, которые только вот теперь, в одиночестве, в глухую полночь, расслабили его и заставили до конца раскрыться перед самим собою, признаться в том, что все же была и сейчас вот живет в его душе и та сокровенная, та почти фантастическая и, он это твердо знал, совершенно несбыточная надежда, которая хотя и подсознательно, но упорно, настойчиво вела его в родные края…