Понукаемый вопросами с мест и записочками, Андрей Семенович, когда ему предоставили слово, говорил намного дольше, чем собирался: о себе, своем детстве, школе, своих школьных отметках, изучении иностранного, и особенно китайского и японского языков. И еще о войнах: о гражданской, Отечественной, дальневосточной, на Халхин-Голе. Рассказывал о Китае и Японии, Соединенных Штатах, Корее, Франции. И об их родном селе в прошлом: о коллективизации, юных спартаковцах. Об отце, матери, об учительнице Нонне Геракловне. И о том, как батрачил у Дробота, и о той осенней холодной ночи, когда согревала его в хлеву своим теплым боком корова; и еще как «щеголял» в штанах из мешковины…
Раньше, помнится, во время таких встреч, был сдержаннее и от рассказов о «босоногом детстве», корове и штанах из мешковины воздерживался. А тут вот — увлекся. Как ни говори, такая необычная встреча с родным селом, старой школой в школе новой да радушными, приветливыми земляками всколыхнула, взбередила душу. Да еще вспомнил себя в возрасте вот этой бодрой, здоровой, чистенькой и веселой детворы и вот… Приключилась с этими штанами из мешковины небольшая, скорей всего даже трагикомическая история…
В тот же день под вечер в добавление ко всему, что говорилось на школьной встрече, взяла у него весьма обстоятельное интервью молодая преподавательница языка и литературы и одновременно внештатный корреспондент терногородской районной газеты «Колхозная нива». Очередной номер этой «Колхозной нивы» вышел на следующий день. Среди других материалов газета поместила и подробный, на целую вторую полосу, отчет о «встрече учеников и учителей терногородской десятилетки со своим выдающимся земляком, дипломатом и ученым Андреем Семеновичем Лысогором». И было в этом отчете написано обо всем. Вот только о двадцати пяти копейках и штанах из мешковины, да и вообще о «босоногом детстве», ни слова… И это по-настоящему огорчило и удивило Лысогора. Разумеется, с этой своей обидой он не стал обращаться к редактору товарищу Журбе. А вот внештатному корреспонденту, молоденькой, красиво и модно одетой учительнице с университетским значком, бравшей у него интервью, пожаловался.
Выслушала она его молча, как-то даже снисходительно. А потом, отводя глаза в сторону, стесняясь, пожала плечиком.
— Понимаете… Как-то оно теперь… Ну, как бы это вам объяснить… Вроде бы неудобно, что ли… Вы известный чуть ли не всему миру человек — и вдруг босиком… и эти штаны из мешковины. Вам оно теперь как-то не к лицу. Время, знаете ли, не то… Вы уж извините, Андрей Семенович…
Андрей промолчал, но все же поежился, почувствовав себя в чем-то даже обиженным, как бы обворованным. И вновь невольно вспомнил тот рассказ о счастье. Вспомнил и подумал обескураженно: «Ну, пускай и время… Что же время!.. Так или иначе, но ни забывать, ни отдавать кому бы то ни было ничего на откуп я не собираюсь… Ни единой капли своего прошлого… И тем более — чего-то в нем стыдиться…»