«Ой, не закрывайте же ее, родные мои, не закрывайте! Дайте же ей на свет белый в последний раз взглянуть! Доченька моя родная! Смотри, ой, смотри в последний раз, доченька! Посмотри да порадуйся, что уже и наши возвратились! Встречай же их, дитя мое! Ты ведь их так ждала, со всех дорог выглядывала!..»
В школе, в пионерской комнате, на стенде с фотографиями участников Великой Отечественной войны, воспитанников школы, Андрей Семенович увидел и ее, Ольгино, маленькое, выцветшее фото. Круглолицая, курносенькая девочка-подросток смотрела на него большими, широко открытыми, чуточку словно бы удивленными глазами…
Ничего не сказала Андрею тогда эта маленькая, выцветшая, еще довоенных, видно, лет, случайно сохранившаяся фотография незнакомой двенадцати-тринадцатилетней девочки. Как, впрочем, и фамилия Бунчужная. Глубоко тронутый героизмом этой неведомой ему землячки и особенно ее необычными похоронами, как ни напрягал свою память, а людей, носящих фамилию Бунчужные, так и не вспомнил.
— Нигде, никогда не слыхал такой фамилии, — сознался он в разговоре с Никифором Васильевичем Осадчим.
— Ну, как же, — даже удивился Никифор Васильевич. — Припоминается мне, что и жили они где-то на вашей улице. Да еще ко всему выходит — и ровесница она вам!..
— Странно, — пожал плечами Андрей Семенович, — странно… Но в самом деле не помню… Да и не слышно было на нашем конце такой фамилии. Хорошо помню, у нас там еще поговорка была: на нашей улице таких нет, у нас одни только Моргуны, Стригуны да Пивни живут!
— Ну вот! — даже обрадовался Никифор Васильевич. — Я же и говорю, что с вашего конца!..
— То есть как?!
— А вот как! Обыкновенно. Пивни! Это их род и есть!
— А при чем же тут Бунчужные?!
— А при том! У нас же как: все больше по-уличному — Пивни да Пивни! А настоящая фамилия, те же Бунчужные, к примеру, разве что в сельсовете!..
Андрей Семенович подумал, пожал плечами.
— Нет, Никифор Васильевич, что-то тут все-таки не так… Пивней я припоминаю… Пусть там и не всех, пусть я и фамилий их настоящих теперь не вспомню. Но… Ольга Бунчужная… Да еще и моя ровесница… Нет, не было у меня тогда такой ровесницы Ольги Бунчужной ни в школе, ни на улице…
— Однако ж… сами слышали: мать — Пивнева Мелания… А впрочем, — все же заколебался Осадчий, — может, что и не так. Сам я тут, как вы понимаете, тоже человек почти новый… А в мое время так уже о тех Пивнях мало кто вспоминал. Ольга Бунчужная, выходит, и мать — Бунчужная… Это и в самом деле, разве что в сельсовете…
В сельсовет Андрей Семенович, конечно, сразу же не пошел. Закружили новые события, люди, встречи, впечатления. Не до того было. Но то, что тут все-таки «что-то не так», осталось, не выветрилось. Не так, может, в мыслях, как в ощущениях: все-таки героиня, землячка, к тому же и ровесница. Трогательно это и волнующе. Да, в общем-то, по-человечески и просто интересно. Все сейчас Андрею Семеновичу в родном селе было и трогательно, и волнующе, и интересно, все особенно остро радовало и печалило, и даже как-то непривычно умиляло.
С каждым днем все глубже и глубже раскрывалась перед ним жизнь его земляков, все более отчетливо проступали те вроде бы незаметные с первого взгляда разительные перемены во всей их жизни, которые по-настоящему оценить можно было лишь с расстояния двадцатых и тридцатых годов. Потому что на современном общем жизненном фоне эти перемены и не могли как-то особенно выделяться. И следует сказать, что ему очень повезло в этом. Ведь он десятки лет провел за рубежом, оставил родное село таким, каким оно было тогда, в начале тридцатых, и иным его представить не мог…
И более всего поражали его не столько те поистине необычайные реальные результаты человеческого подвига, человеческого труда, сколько сам подвиг, сам труд и прежде всего сами люди, совершавшие этот подвиг в войне и труде, строившие новую жизнь в родном селе, о чем свидетельствует сейчас абсолютно все, что он видит вокруг: новая школа, городского типа Дворец культуры с большой библиотекой и сценическим оборудованием для самодеятельного драматического кружка, механизированные гумна, животноводческие фермы, работающие на промышленно-заводской основе, наконец, электростанция. И видит Андрей Семенович все это не так, совсем не так и не теми глазами, которыми смотрят на дела своих рук его односельчане. Ибо все, что происходит вокруг, для них привычно и даже буднично. Он же смотрит на все и на всех свежими и потому, вероятно, более острыми глазами, видит как бы рядом годы двадцатые и годы семидесятые. Смотрит на все как бы и усталыми глазами той чем-то ему знакомой девочки-подростка, Ольги Бунчужной, которая так никогда уже и не увидит всего этого. А при жизни, наверное, таким вот и представить себе всего этого или чего-то подобного еще не могла… И то, что он видит здесь своими и ее глазами, ни в малейшей степени не затмевают никакие технические чудеса сытых и богатых — для незначительного меньшинства сытых и богатых — америк, которых он вдоволь насмотрелся за свою некороткую дипломатическую службу. И что такое целые миры и все америки в сравнении с этими людьми, его земляками! Да и сравнение это отнюдь не безотносительно! Ведь чтобы понять наших людей; следует сравнивать их не с америками, а прежде всего с ними же самими — бывшими! Здесь прежде всего необходимо знать, понять, от какой печки танцевать. Чтобы по-настоящему постичь, каков ты есть, каким стал, необходимо прежде всего знать, видеть, каким ты был в таком недалеком еще прошлом, необходимо хорошо знать, с чего ты начал!