А впрочем, пока он пойдет туда, где была его хата, ему хотя бы с полчаса надо остаться одному, походить вдоль реки, по родной улице, побывать возле родного оврага. Хотя бы на часочек остаться наедине со своим прошлым и со своей неожиданной, видимо, старческой сентиментальностью. И хотя ему очень интересно и весело с людьми, которые его здесь окружают, одаривают искреннейшим и сердечнейшим вниманием и знакомят с самыми поразительными переменами, ему все-таки хочется — в конце концов, он и для этого приехал сюда — разыскать какие-то собственные следы, дорогие лишь его сердцу, но не интересные ни для кого другого. Хотелось подойти одному, так, чтобы никто за ним не наблюдал, к этому бывшему госпиталю, старой школе, и хотя бы в окно заглянуть, увидеть тот единственный в мире класс, в котором впервые сел за парту, заглянуть независимо от того, что там сейчас — ящики с мылом, мешки с овсом или куча картофеля… Или же тихонько подойти со стороны реки к знакомому (уцелевшему? или не уцелевшему?!) забору, украдкой, как мальчонка-пастух в чужой сад, заглянуть на то подворье, где стояла, а может, и сейчас стоит, старинная, на два крыльца хата, где жила его учительница-«мучительница» Нонна Геракловна и где так ослепительно ярко ударила ему в глаза тусклая позолота на корешках дорогих, умных, бессмертных книг. И так хотелось, так тянуло сделать все это, что ему стыдно стало и он постеснялся даже намекнуть хозяевам о своем желании. И по-настоящему от этого страдал.
Да и вообще в первые два дня об этом можно было и не мечтать. Лишь на третий, после завтрака, удалось все-таки уединиться, да и то не совсем, а вдвоем со школьником-пятиклассником…
Андрей Семенович был доволен уже и тем, что сопровождает его этот тихий, неразговорчивый мальчик, который не помешает ему думать, смотреть и вместе с тем, когда нужно, сразу же объяснит, чья где хата, кто где живет, кто вон там, впереди, идет или едет, кто вон там жил раньше, и он, Андрей Семенович, на месте, не переспрашивая каждый раз кого-то из встречных, узнает, кто из знакомых, известных ему семей здесь еще обитает, а от кого и следа не осталось…
На свой конец он отправился с самого утра. От гостиницы шел сначала через новый парк, потом мимо возведенных уже после войны двухэтажного здания райкома, большого универмага, построенного на месте бывшей церкви, сверкающего большими зеркальными окнами Дворца культуры. Затем через площадь имени Ольги Бунчужной вышел на широкую асфальтированную магистраль — дорогу в его времена конечно же немыслимую и невообразимую. Пробежав по новому мосту, переброшенному через узенький ручеек Крушинка, дорога в двух километрах от центра вывела Андрея Семеновича на его родную улицу. Улицу, которую он помнил, знал до малейшего деревца, плетня или перелаза, старательно все эти долгие годы сохраняя в памяти каждую хату и каждое подворье. Улицу, которую сейчас не то чтобы не узнал, а просто не увидел… Нет, улица, конечно, была, но не та, какая-то другая, о которой он, возможно, забыл. Его хата должна была быть где-то здесь, недалеко. Вот вроде бы здесь, если свернуть с автострады направо, должна была бы стоять хата Охрима Стригуна, который дал ему когда-то давно предметный урок дипломатии, навсегда зажилив пять рублей, с таким трудом заработанные мамой. Далее подворье Погорелых, за ним двое других Стригунов, а напротив Моргуны и Пивни, о которых шла речь в местной поговорке. Если бы Андрей Семенович закрыл сейчас глаза, перед его мысленным взором сразу предстали бы старые, одичавшие вишенники, рвы, заросшие терном и дерезой, густой вдоль трухлявых тынов спорыш, а за тынами столетние груши, яблони-кислицы и белые стены приземистых хаток, покосившиеся крыши, поросшие лишаями зеленого мха, широкие, приземистые риги. Из всех хаток на этом конце новой была лишь хата Стригуна, кажется, Пантелея, под зеленой железной крышей, с большими по тем временам окнами, с выкрашенными в голубой цвет ставнями. Эту хату, оказывается, помнил еще и юный спутник Андрея, которого, кстати, тоже звали Андреем. Примерно лет пять назад ее развалил трактором — такая была старая — бригадир тракторной бригады Степан Горленко, а вместо нее построил вот этот кирпичный, размалеванный, под цинковой крышей, с резным крылечком домик…
Значит, улица, выходит, та самая, его, Андрея Лысогора. Однако никаких Стригунов на этой улице малый Андрейка уже не застал. Хотя фамилию такую и слышал. Еще когда они с отцом и матерью перебрались сюда из Селезневки — отец тогда начал работать на электростанции, — так кто-то из соседей говорил, будто один из Стригунов служил у немцев полицаем.