Далее по обочинам улицы стояли густо, чуть ли не вплотную друг к другу, такие же или похожие кирпичные, изредка саманные домики, какие-то игрушечно-праздничные, иногда довольно причудливо изукрашенные, с резными рамами и наличниками окон. Отличались они друг от друга главным образом тем, что одни были покрыты цинком, другие — обыкновенным железом, а третьи — гонтом. За хатами тянулись небольшие полоски огородов, садики — преимущественно молодой вишенник, груши, яблони, сливы, абрикосы, малинник, и лишь иногда еще встречалась старая груша-дичок.
Выделялись на этой новой улице лишь два деревянных, обложенных кирпичом пятикомнатных домика финского типа. Да еще кое-где сохранились по дворам, за новыми домиками, старые, вросшие в землю хатки, служившие здесь, видимо, кладовкой или хлевом.
Ни про Моргунов, ни про Пивней малый Андрейка не слышал. По его мнению, они здесь, на этой улице, никогда и не жили. А вот про Бунчужных слыхал. Только откуда же ему было знать, что Бунчужные одновременно назывались еще и Пивнями! Он хорошо знал все про Ольгу Бунчужную, потому что жил на улице ее имени и очень гордился этим. Всего через шесть дворов от дома Андрейки широкое, непривычно просторное, заросшее курчавым спорышом, пустовало подворье Ольгиной мамы, теперь уже покойной Меланьи. Вросла в землю старая, под новой соломенной крышей, глиняная, с маленькими окнами, однако еще довольно крепкая хата. Под окнами палисадник, засохшие стебли высоких мальв, кусты сирени. В этой хате жила когда-то Ольга. А мать ее умерла совсем недавно, в прошлом году летом. В хате теперь никто не живет. А будет в ней, говорят, музей Ольги Бунчужной. Учреждение, кстати, в бывшей его, лысогоровой, Терногородке вовсе уж неслыханное!
Андрей с Андрейкой открыли новую, но уже потемневшую от дождей деревянную калитку и вошли на пустой двор. Узенькой, может, единственной здесь, на этой улице, старой, памятной Лысогору тропинкой, протоптанной в извечном спорыше многими поколениями дедов, прадедов, а то и пращуров Бунчужных вдоль низенькой, окрашенной в веселые цвета ограды палисадника, прошли они мимо окна в глубину двора. Постояли, осмотрелись вокруг.
Двор был старый и хата старая, кажется единственная на этой улице. И, правду сказать, ничем Андрею Семеновичу не памятная. И кто жил тут в его время, никак не припомнит.
— Скажи, Андрейка, а в этой хате, кроме Бунчужных, никто раньше не жил?
Нет. Он, Андрейка, хорошо помнит: тут всегда жила мама Ольги Бунчужной.
— А может, ее еще как-то называли?..
— Нет, не помню… Все и всегда звали: мама Ольги Бунчужной…
Андрей Семенович взглянул на хату, на маленькие, подслеповатые окна, и какое-то непонятное чувство толкнуло его подойти и заглянуть в боковое окно пустующей хаты. Он подошел, приник к стеклу, почти испуганно отпрянул: показалось — встретился взглядом с кем-то там за темным стеклом. Миг постоял, оглянулся, не заметил ли Андрейка его странного замешательства, удивленно пожал плечами и, явно заставляя себя, решительно приложил обе ладони к вискам у глаз и приник снова к холодному стеклу. Увидел небольшую пустую комнату, сколоченный из досок ничем не прикрытый стол, скамью, старый сундук, два стула и напротив на белой гладкой стене в темной тяжелой раме — портрет — в несколько раз увеличенное фото, которое он уже видел в школьном музее. Круглолицая, курносенькая девочка — Ольга Бунчужная — внимательно смотрела на него в упор своими большими, широко раскрытыми, чуть-чуть удивленными глазами. И были теперь на этой увеличенной почти в натуральную величину фотографии глаза страшно, до жути, знакомые Андрею Семеновичу. Удивительно знакомые, навсегда запомнившиеся, не раз виденные.. Но где — тут, в Терногородке, или там, в Москве, в далеком тридцать первом, в горячечном бреду его странной и продолжительной болезни? И… Когда виденные? Кому принадлежащие?.. Стоял так, будто завороженный, еще миг в состоянии непонятной скованности, потом медленно оторвал взгляд от портрета и отошел от окна.. Снова вышли на улицу. Зашагали тропинкой вдоль заборчиков. И никто, как это бывало встарь, не провожал их глазами из окон, не выглядывал с острым любопытством из-за ворот. Люди, порой встречавшиеся на улице или стоявшие во дворах, не обращали на них внимания. Идут двое, пожилой и малыш, — ну и пускай себе идут. Зачем-то куда-то нужно им, вот и идут. А если что нибудь понадобится, сами скажут или спросят.
И все же пока шел по этой совсем чужой и вместе с тем своей улице до самого оврага, все время было такое ощущение, будто вслед ему пристально смотрят, не отрываясь ни на миг зоркие, немного удивленные, вопрошающие, знакомые глаза глаза той совсем незнакомой ему соседки Ольги Бунчужной.