И он шел, чувствуя на себе этот ее взгляд, уже не особенно осматриваясь вокруг по улице, как ему показалось теперь намного более длинной, чем в детстве, и думал, вспоминал, да так и не мог вспомнить: видел ли он хотя бы раз в жизни эту девочку? А если видел, пускай даже совсем малышкой, то почему сегодня, припоминая многих, так и не может вспомнить именно ее, Ольгу Бунчужную? Ее и тех, кто жил без нее или вместе с ней в этой старой хате тогда, в его время?.. А ведь жили же… И кажется ему, что именно кто-то из тех Пивней… Но коли так, то при чем же здесь Бунчужные?.. Да и не было на их улице — да и в селе никаких Бунчужных! Это он, Андрей Семенович, твердо помнит!
Довольно отчетливо вспоминал лица и фамилии, путаясь разве лишь в именах, всех этих Моргунов, Синиц, Зализняков, Погорелых, Охрименков, Паскалей и даже и совсем далеких Черевичных, Гаврилюков и Осадчих. Среди них, с ними он рос. Это были люди старше его или же его ровесники, с которыми играл на улице, купался на реке, пас скот, окучивал, копал картофель, ходил с ними в погонщиках к машине или к плугу а у кого-то из них батрачил… Андрейка-малый знал из них лишь троих, живших на этой улице, — Осадчих, Зализняков и Охрименков. Да и те, как выяснялось из скупых рассказов немногословного мальчика, были уже, видимо, даже и не детьми, а скорее внуками, возможно, даже правнуками тех, кого он, Андрей Семенович, в свое время знал и помнил.
Он шел, все ускоряя и ускоряя шаг, так что малый Андрейка уже еле успевал за ним. Шел, чувствуя, как помимо своей воли начинает волноваться и волнение это с каждым шагом становится все острее…
Улица, какой бы длинной она ни была, казалось, если ему не изменяет память, должна бы уже и закончиться, упереться в глубокий овраг. А она все не заканчивалась и не заканчивалась, удлиняясь впереди, вон там, какими-то новыми, высокими, явно нежилыми зданиями. А дальше за ними показалась еще то ли заводская труба, то ли вышка. Да, наверное, и в самом деле ретрансляционно-телевизионная вышка… Но куда же, к лешему, исчез знаменитый глубочайший овраг, по склонам которого в далекие годы буйно зеленели заросли лопухов, бузины, ежевики, кусты дерезы, терна и шиповника?..
Наконец, ступив на какой-то невесть откуда взявшийся бетонный мостик, Андрей понял, что переброшен он именно через тот глубокий овраг, который оказался сейчас обычной, вымытой дождевыми и талыми водами степной балкой. Она и вообще, как видно, была не такой уж глубокой. А теперь, перегороженная несколькими запрудами, густо засаженными черной лозой, стала еще более мелкой. Да и улица, как он видел, уже не заканчивалась тем прежним оврагом. За мостиком, там, где в его времена начиналось поле, ярко сверкали желтые шапки подсолнухов или разливалось белое кипение гречихи, все теперь было густо застроено длинными, капитальными, как заводские цехи, строениями то ли птицефермы, то ли иного современного комплекса. И уже за этим комплексом на крутом холме возвышалась ретрансляционная вышка. А где же, собственно?..
Ничего, ни единого следа, ни единого намека на их хату, их подворье и подворье ближайших соседей, на их старый вишенник, огородик, ров-ограду из сплошной стены густой дерезы. Ничего, ни малейшего следа. Так, будто ничего этого никогда здесь не было, будто все это примерещилось ему в тяжелом сне, как тогда, в Улан-Баторе, когда он, по временам приходя в себя после тяжелого ранения и не менее тяжелой операции, метался в жару, обливаясь липким потом, а ему казалось, что он, мальчишка, мечется по дну этого оврага и никак не может найти тропинку, чтобы выбраться на свое подворье…
Слева от мостика, там, где стояла родная хата, виднелся большой прямоугольник, обнесенный с четырех сторон прочным, аккуратным забором. Ближе к оврагу в этом прямоугольнике возвышается нечто среднее между амбаром, станционным пакгаузом или новым коровником: железная крыша, глухая задняя длинная стена, широкие, окрашенные охрой двери на две половины и цепочка узеньких, вытянутых окошек. Перед воротами-дверями на два толстых столбика положен крепкий и длинный деревянный брус. Нечто среднее между спортивным снарядом и коновязью…
— Районная ветамбулатория, — объяснил Лысогору малый Андрейка.
А Андрей-старший стоял посреди мостика и даже не удивленно, а оторопело смотрел на амбулаторию и на подворье, так, будто глазам своим не верил. Долгонько простоял молча, а потом вдруг будто ожил, будто пришел в себя: