— Послушай, Андрейка, как ты думаешь, а вон туда мы сможем пробраться? Во-о-он к той груше?
Там, у края оврага, за забором ветамбулатории, за сухим переплетением терновых кустов, в самом деле стояла старая, с кривыми сучьями, приземистая и круглая, словно большой шар курая, груша-дичок. Та самая груша, которая радовала когда-то его буйным цветением весной, а осенью обилием маленьких терпких грушек, которые, осыпаясь в октябре, становились вкусными — едва ли не единственным доступным его сиротскому детству лакомством. Теперь она, эта груша, была здесь, наверное, единственным свидетелем прошлого Андрея Лысогора. Стояла, поглядывая из-за нового забора, черная, безлистная, протягивала к нему свои скрюченные, узловатые ветви, будто узнавая и поздравляя с прибытием.
Андрей-малый взглянул в ту сторону, затем посмотрел на старшего.
— А вот здесь, — сказал он по своему обыкновению коротко, скупо, — вдоль оврага, тропинка…
Они сошли с мостика и, свернув направо, за угол забора, в самом деле сразу попали на узенькую давнюю тропинку, скрывавшуюся в сухих стеблях лопухов и полыни. Лысогор торопливо прошел мимо терновых зарослей, приблизился к груше, остановился, погладил ладонью ее старый, потрескавшийся, шершавый и, видно, прочный, как железо, ствол. Потом, к удивлению Андрея-малого, прижался щекой к нижней скрюченной ветке. На миг, на один лишь миг закрыл глаза. И тотчас его, казалось, пронзил какой-то теплый, ласковый ток, и перед глазами сразу же возникла мама. Живая, молодая, веселая, в беленьком платке и сиреневой линялой кофте, в широкой темной юбке, с тяпкой в руке стоит вот здесь, рядом. А вокруг над темно-зелеными кустами остро и терпко пахнущей картофельной ботвы покачиваются на высоких стеблях синеватые и желтовато-белые цветы мака. Мама поворачивает голову и смотрит в его сторону: «Смотри, Андрейка, ног терном не исколи!»
Андрей Семенович отрывает щеку от ветки и снова возвращается на улицу. Быстро, ни разу не оглянувшись, спешит в обратную сторону.
— Андрей Семенович, Андрей Семенович!
Он останавливается.
— Андрей Семенович, это наша хата.
— Это? Да?
— Да. Может, зайдете к нам, Андрей Семенович?
— Спасибо, тезка! В другой раз. Меня там уже ждут.
И, попрощавшись с парнишкой, поблагодарив его, так же быстро, широко шагая, спешит к автомагистрали, все ускоряя шаг и в такт шагам машинально повторяя: «В другой раз… В другой раз… Которого уже, наверное, никогда и не будет!..»
Шел и думал о матери, земляках-соседях своего детства, о Бунчужной, о знакомых ему, виденных где-то и когда-то ее глазах, о том, что все же тут что-то не так и что, не выяснив для себя, не разобравшись в этой мистике узнаваний и неузнаваний, он так и не сможет успокоиться…
Многое, очень многое, как и его родная хата, не уцелело, исчезло, не оставив и следа, в его родной Терногородке.
А вот старосветский, «гоголевский», как Лысогор мысленно называл его, домик Нонны Геракловны, оказывается, еще стоял. Пока еще держался, хотя, видимо, стоять ему осталось недолго. В одной половине уже и сейчас никто не живет. Окна заткнуты соломенными кулями, забиты накрест досками, крыльцо развалилось. А другая половина жилая. Крыльцо подремонтировано, окна, правда с оборванными ставнями, целые, старательно застекленные. А вообще этот вытянутый в длину домик явно уменьшился, как-то словно бы усох и съежился, медленно, покорно оседая, будто врастая в землю. Теперь он еще разительнее, еще больше стал похож на те крытые соломой домики старосветских помещиков с рисунков, которые навсегда с детства полюбились Андрею в памятном дореволюционном однотомнике Николая Гоголя. И уже только как воспоминание о прошлых, лучших для него временах стоят поодаль на огороде три полузасохших старых яблони и до предела одичавшие, заросшие колючим бурьяном кусты сирени вдоль улицы. А рядом грозным и горделивым предупреждением высятся возведенные под самую крышу красноватые кирпичные стены нового дома. Высокого, просторного, комнат, наверное, на пять…
Невысокий пожилой мужчина в коротком пиджачке и темной кепке колол под старой поветью распиленные на дрова ясеневые и кленовые чурбаки. Заметив в калитке Лысогора, бросил топор на землю и, подвижный не по возрасту, приземистый, быстро засеменил ему навстречу, уже издалека приветливо улыбаясь маленькими темными глазами и всем круглым бледноватым лицом.
— Прошу вас, Андрей Семенович, заходите! — крикнул он тонким, высоким голосом. — Заходите, дорогим гостем будете! С прибытием вас в родные края!.. Вы меня, наверное, не знаете, не запомнили. А я о вас слыхал, в газетах читал и так помню. Вместе, можно сказать, в школу ходили. Только когда я пошел в первый, вы уже, кажется, в четвертый ходили. Бородань моя фамилия, Мусий Мусиевич, бухгалтером на маслозаводе работаю… Будьте любезны, прошу в хату.