Началась эта лекция тоже не совсем обычно. Когда Николай Тарасович сказал несколько слов о земляке и уже улеглись после его слов аплодисменты, Андрей Семенович вышел из-за стола и стал не за трибуну, а возле нее, у рампы. Он помолчал, снова испытывая непривычное, глубокое волнение. В зале залегла такая глубокая тишина, что казалось, все, кто здесь находится, сидят затаив дыхание, ожидая чего-то необычайного. А он тем временем стоял у рампы, слегка побледневший, и не знал, с чего начать. И начал наконец не с того, о чем, по его мнению, нужно было говорить, а с того, что чувствовал в эту минуту:
— Вы, дорогие земляки, извините меня. Выступать мне перед разными аудиториями, конечно, не в диковинку. И, как вы понимаете, не впервые. — Он сознательно не торопился, медленно произносил слова, чтобы приглушить, уменьшить свое волнение — Но сегодня передо мною аудитория особенная. Такая особенная, что я, кажется, поверьте мне, еще никогда так не волновался. Более того… Чувствую себя не только глубоко взволнованным, но малость даже и растерянным… В самом деле! Я вроде бы должен сейчас отчитаться перед вами, моими земляками, за все, что я делаю и делал в течение моей не такой уж короткой жизни. И мне, можете поверить, по-настоящему страшновато. Ведь я не какой-нибудь посторонний, пришлый, незнакомый вам лектор или докладчик. Я ваш, здешний, человек нашей Терногородки, ее хотя и не блудный, но все же много странствовавший сын. И именно потому, что я ваш, я вместе с тем имею какое-то маленькое право надеяться и на ваше снисхождение ко мне… — Тут он умолк. Переждал, пока стихнут аплодисменты, и продолжал: — И даже на вашу поддержку. Потому-то, искренне приветствуя вас, благодаря вас за все, что вы мне дали, за теплое гостеприимство, за то, что вы все нашли время и пришли сюда, на эту встречу, чтобы послушать мое выступление, мне хочется прежде всего спросить у вас, посоветоваться: о чем бы вам интересней всего было послушать и с чего начать?
Какой-то миг аудитория молчала, не подготовленная к такому вопросу. Молчание, казалось, начало было уже затягиваться. Во всяком случае, Николай Тарасович явно нетерпеливо заерзал на своем стуле, взглянул теперь уже на совершенно успокоившегося Андрея Семеновича, тут не очень громкий, даже несмелый, но выразительный, донесся из глубины зала молодой женский голос:
— А вы, Андрей Семенович, о себе расскажите! С себя и начните. — Голос явно окреп: — Как вы там жили, на чужбине, без нас!
И после этого пошло, прорвалась молчаливая настороженность зала спасительным смехом и восклицаниями:
— О себе! О себе!
— О Китае!
— И как вы изучали ее! — перекрыл всех высокий, тонкий мальчишеский голос из вестибюля. — Грамоту китайскую как изучали!
Зал снова поддержал это восклицание смехом и аплодисментами.
— И о Японии!
— И как вам родное село теперь показалось!..
Волнение его от этих восклицаний, аплодисментов, смеха постепенно улеглось, как он с внутренней улыбкой мысленно, про себя, отметил, «до нормы». Правильно! И о себе, и об Институте востоковедения, и о Халхин-Голе, Китае, Японии, и о том, как сначала перепугался насмерть этой грамоты, и о Чан Кайши, и о Тегеране, и об Эйзенхауэре с Даллесом, и о Поле Робсоне, и о Фиделе Кастро, и о Нью-Йорке, об ООН, и о Кубе, и о Нонне Геракловне, и о дроботовых волах, которых он называл когда-то не иначе как по-французски — «мосье волы» или же «аристократы»…
Начав так, Андрей Семенович рассказывал и рассказывал, как говорят, до седьмого пота. Тем более что в зале и в самом деле через некоторое время стало душно. А они, земляки, все засыпали и засыпали его вопросами, как дотошные профессора студентов на вступительных экзаменах. И спрашивали бы, наверное, до самой ночи, если бы часа через три не пожалел его Николай Тарасович, призвав разворошенный зал «не добивать» гостя до потери сознания.
Но зато в конце, будто заработанная честно награда, когда большинство людей начали выбираться из зала на свежий воздух, а остальные (как-никак, а раз уж сошлись да съехались, нужно и запланированные текущие дела обсудить хотя бы коротко!) остались в зале, наступила для Андрея Семеновича полная свобода.
И он, как только Николай Тарасович поблагодарил его от имени всего зала, так ловко и быстро сманеврировал, воспользовавшись этой свободой, что никто и не заметил, как он шагал уже далеко за старой школой, по тропинке, вившейся между кустами лозы вдоль берега реки…
Шел с детства знакомой, столетиями утаптываемой тропинкой вдоль берега так и не замерзшей еще в этом году, свинцово холодной, с ледяными заберегами, спокойной Черной Бережанки. Сухо шелестели, потревоженные его шагами, пожелтевшая осока и высокие выбеленные камыши. За полоской сухих бурьянов — чернобыльника, конского щавеля, лопухов — тянулись вверх полоски опустевших, перепаханных в большинстве своем огородов. Темнели, склонившись над водою, низенькие притихшие кусты черной лозы, безмолвно застыли на межах старые груши и одинокие дуплистые, старые-престарые вербы и осокори. Справа, где-то там выше, за огородами, вдоль пологого косогора тянулась длинная сельская улица, а слева, по ту сторону реки, сразу же, будто от самой воды, с низенького берега брали разгон, растекаясь во все стороны, вплоть до далекого, четкого горизонта, необычно сочные зеленые озими.