Погибших шаровцы через несколько дней похоронили. Потом, после войны, перезахоронили в братской могиле, сохранив уцелевшие вещи, а в ряде случаев и фамилии погибших. Добрых двадцать лет школьники Шаровской восьмилетней школы выясняли, разыскивали, устанавливали фамилии и адреса погибших партизан и завязывали переписку с их родными. Каким-то чудом им удалось установить фамилии и адреса сорока трех. Но надеются, как это твердо пообещали Андрею Семеновичу быстроглазая, энергичная Галя, ученица седьмого класса, и нынешняя заведующая музеем, установить фамилии и тех четырнадцати, разыскав ныне живых участников рейда и того крупного партизанского соединения, в составе которого числилась рейдовая бригада… Покамест же ученики собрали в музей из села, с места боя и от родственников погибших на фронтах Отечественной войны односельчан пустые гильзы от снарядов, патронов, осколки, остатки советского и немецкого оружия, личные вещи, фотографии, письма, одежду, книги, уцелевшие личные документы и награды многих и многих односельчан — участников войны. В двух комнатах музея, в классах и широком школьном коридоре устроена галерея фотопортретов всех, какие только можно было разыскать, участников войны.
Была в музее и своя плотно заполненная записями книга отзывов и пожеланий. Андрея Семеновича особенно растрогало то, что, несмотря на неблизкое расстояние от райцентра — тридцать километров, от ближайшей станции — сорок и крупной автомагистрали с автомобильным и автобусным движением — пять километров, школьный музей в селе Шаровка посещает множество людей со всех концов области, зимой и летом. И по одному, и небольшими группами, и целыми крупными, преимущественно из школьной молодежи, экскурсионными отрядами. Книга эта содержала трогательную, благодарную запись и командира того героического рейда, присутствовавшего во время открытия в селе обелиска и стелы. Он, в том бою капитан, а ныне генерал-майор в отставке, посещает Шаровку в марте вот уже десять лет подряд…
В Терногородку возвратились ночью, хотя на часах и значилось около семи вечера. О Петриковке, конечно, и речи не могло быть.
Скупо освещенные, зимние, но бесснежные улицы Терногородки были уже безлюдны и тихи. Глядя на ярко освещенные окна домов, Андрей Семенович не без удовольствия подумал, что теперь уже можно со спокойной совестью и отдохнуть. И с особенным удовольствием вспомнил свой «люкс» с лапчатым фикусом и начал представлять себе, как он, переодевшись и умывшись, заляжет, не обедая, то бишь не ужиная, в прохладную, с пышной подушкой постель, расслабится, отдохнет, закроет глаза и начнет вспоминать, заново переживать и острее осознавать все то, что сегодня слышал, видел, наблюдал… Но едва только их «Волга» подкатила к дверям гостиницы, эти двери сразу же открылись и на освещенные сверху ступеньки вышел Никифор Васильевич Осадчий, который, оказывается, уже добрых полчаса терпеливо ждал здесь гостя. Был он на этот раз без «парада», в темном демисезонном пальто и офицерской фуражке с черным околышем. Подошел к машине весело улыбающийся, довольно поглаживая свои пышные усы. Приветливый, ласковый и одновременно неотвратимый и неумолимый, как судьба… Увидев его, Андрей Семенович понял: нет, не суждено ему сейчас отдыхать. Не бывать этому. И упираться напрасное дело…
Хотя потом, за поздним обедом, пригласить на который и пришел Никифор Васильевич, в семейном кругу, усталость как-то сама по себе прошла, забылась после первой рюмки, а впечатления от путешествия, повторенные рассказами и уточнениями, становились еще милее, интереснее и ярче.
За столом у Никифора Васильевича хозяйничала энергичная, еще довольно моложавая для своих лет жена, Татьяна Саввишна, бывшая учительница, пенсионерка. Помогала ей высокая, стройная и живая невестка Ксения — детский врач. За столом были еще сын Осадчих — агроном Павел Никифорович, двое внуков — семиклассница Зоя и десятиклассник Петро — и, видно, близкий, свой в семье Осадчих, уже знакомый механизатор Мирон Булах. Разговор за столом шел негромкий, степенный и непринужденный, легко и свободно переходя с хозяйственных хлопот бесснежной зимы на проблемы мировые и с впечатлений от увиденного в музеях на проблемы экономики и воспитания. Никифора Васильевича и Андрея Семеновича, старших здесь, потянуло на воспоминания. Вспоминали они ту же Терногородку далеких двадцатых: что где происходило, кто где жил из общих знакомых, как тогда вели хозяйство, какие были поля, урожаи. С дроботовых стопудовых урожаев, которые тогда удивляли чуть ли не всю округу своей необычностью и исключительностью, сравнив их с нынешними средними, намного большими, и посетовав на то, что недостаточно еще минеральных удобрений и гербицидов, незаметно перешли на детей и внуков, а затем по каким-то незаметным извилистым тропинкам перешли к Соединенным Штатам, перебрались потом во Вьетнам, дольше застряли в Китае. Но о чем бы ни говорили, чувствовалось, хотя об этом и не упоминали ни единым словом, что беседа эта и этот обед являются прощальными для Андрея Семеновича. И это накладывало свой отпечаток на беседу за столом, создавало атмосферу легкой грусти. И хотя, наверное, никто из них об этом не думал, но в самом воздухе беседы улавливалось ощущение быстротечности, временности всего земного, того, что вот между теми годами, которые они вспоминают, и данной минутой, между той, юношеской и этой, нынешней Терногородкой пронеслась, отгудела, отшумела целая эпоха. И чем дольше длилась беседа, тем глубже овладевало ими ощущение этой быстротечности и интереснее становилась сама беседа. Забыли о позднем времени, не хотелось прощаться, расходиться по домам…