А остановится… Лысогор не знал и почему-то не хотел спрашивать у проводницы, где будет первая остановка. Да не все ли равно, на какой Знаменке или Мироновке он остановится! Все равно ведь остановится. И тогда с заснеженного перрона, облепленные первым, густым и влажным пахучим снегом, шумные, звонкоголосые, возбужденные и этим снегом, и минутой посадки, живо переговариваясь друг с другом, стуча дверями купе, ворвутся в вагон новые пассажиры, незнакомые и совсем для него неинтересные, чужие люди. Войдут, начнут располагаться, о чем-то спрашивать. И нужно будет, отрываясь от своих дорогих сердцу воспоминаний, отвечать на совершенно ненужные им, поставленные от нечего делать праздные вопросы: «А далеко ли едете?», «Откуда вы?» Нет, ему сейчас не хотелось ни новых знакомств, ни разговоров. Он был сосредоточен в самом себе, жил своим прошлым и не хотел, чтобы кто-то случайно выбивал его из этого настроения.
Андрей Семенович начал неторопливо переодеваться. Поудобнее перестелил постель, переложив подушку от окна к двери, и по своей давнишней привычке на всякий случай, чтобы никого зря не беспокоить и чтобы и его никто не тревожил без нужды, забрался на верхнюю полку. Лег навзничь, накрылся по грудь одеялом и, взглянув на незанавешенное, покрывавшееся тонкой морозной пленкой окно, уставился в потолок. И снова поплыла перед его раскрытыми глазами та далекая холодная зима с глубокими снегами и крепкими морозами, тот вечер, когда он, промерзший до костей, вышел из прокуренного насквозь и промерзшего, тоже насквозь, скрипучего вагона, до отказа набитого разнообразнейшим людом, детьми, мешками, деревянными, фанерными крашеными и некрашеными чемоданами, корзинками и узелками, и ступил на узенький, скользкий от неочищенного, затоптанного снега перрон, и острый, как бритва, ледяной ветер насквозь пронзил все его существо…
Воспоминания так увлекли Андрея Семеновича, что он и не заметил, как экспресс начал замедлять ход. Понял это лишь тогда, когда сквозь обмерзшее стекло раз, потом еще и еще ударило неожиданно близким светом. Экспресс, негромко звякнув буферами, остановился. Снаружи в окно купе упал неяркий ровный луч света. На широком, затянутом тонкой пленкой льда стекле четко проступил чернильный, четкий силуэт густо разветвленной ветки. «Берест!» — почему-то вдруг подумал, замирая от не совсем еще осознанной догадки, Андрей Семенович.
Где-то за стеной звякнуло. Видимо, открылась дверь вагона, и проводница откинула тяжелую железную пластину над ступеньками. Снаружи донеслись неясные голоса, непонятно было, приближаются они или удаляются. Тяжело стуча сапогами, звонко выстукивая железом о железо, проходил вдоль экспресса железнодорожник. Затем кто-то пробежал вдоль перрона, и вдруг в окно пробился высокий, хотя и приглушенный двойной рамой, не то женский, не то детский голос:
— Евка-а! Евка-а! В шестой вагон! Мама сказала — в шестой!
И этот голос, и это имя, произнесенное под его окном, вдруг будто ножом полоснули. «Берест…» — еще раз, сам не зная почему, подумал Андрей Семенович и тотчас же безошибочно помял: «Скальное… Станция Скальное…»
И в тот же миг куда и девалось щемящее настроение ясной печали. Болезненно дрогнуло сердце, на миг замерло и сразу же быстро, неровно забилось. А все тело пронзил горячий ток. Скальное!.. Густую тень на оконном стекле в самом деле отбросил берест, ветка которого оказалась между окном и фонарем. Тот самый берест, под которым стояли они в тот майский день, под которым и попрощались, не ведая… Собственно, он попрощался, не подозревая, что прощаются навсегда…