Петриковка… В десятках, если не в доброй сотне, анкет и автобиографий, которые он заполнял и писал в течение своей жизни, о Петриковке записывалась одна строка: «С января по август такого-то года… С. Петриковка Скальновского района. Семилетняя школа. Учитель-практикант». Всего-то и слов полтора десятка. Всего лишь семь месяцев из более чем шести десяти лет жизни! Но как много стоит за этой строкой, какой неизгладимый след оставило это короткое время в его жизни!
Зима в том году была холодная и снежная. В начале января, правда, с неделю продержалась оттепель. Потом снова прижали крепкие, затяжные морозы. Часто выпадали щедрые снега, свирепствовали снежные бураны. Села в степях засыпало, замело высокими сугробами до самых стрех.
Выехал он из Старгорода десятого января вечером, уже затемно. Приближались к концу зимние школьные каникулы, в районах проходили учительские конференции. Неторопливый паровозик тянул шесть или семь стареньких неотапливаемых вагонов третьего класса до Скального около восьми часов. В вагонах теснота, чад от закопченных керосиновых фонарей, удушливый, едкий дым самосада — вот, собственно, и все, что должно было бы согревать людей. Пока этот местный «экспресс» добрался до Скального, Андрей промерз, что называется, насквозь. Однако большой беды в этом не видел. Его согревала мысль о том, что вот он, Андрей Лысогор, студент института и едет не просто куда-то, а на педагогическую практику в школу. Будет он там учительствовать до самой весны, несколько месяцев. И сознание этого вызывало радость и волнение. А что ждет его в этой неизвестной школе? Да и где, какая она, эта школа, в которую его посылают? Согревала мысль и о зарплате, которую он там будет получать, преподавая в пятом — седьмом классах, и, следовательно, как и тогда, когда работал в райкоме комсомола, будет помогать маме.
Поезд подошел к станции Скальное в полночь.
Не дожидаясь утра, не глядя на лютый мороз, чуть отогревшись возле большой буржуйки в станционном зале, Андрей поспешил в местечко, разыскал здание райнаробраза, долго стучал кулаками в окно и носками ботинок в двери, пока добудился старенького сторожа и упросил его открыть дверь. Там, в помещении наробраза, в блаженном тепле небольшой комнатки, возле щедро натопленной печки, продремал до утра, свернувшись на низеньком вытертом диване с острыми пружинами, торчащими из продырявленной клеенчатой обивки…
Четко запомнились заснеженные улицы большого местечка, длинное, холодное каменное здание районного кинотеатра, в котором проходила учительская конференция. Низенький, щупленький, будто подросток, парнишка, студент второго курса по фамилии Пирожок перед тем, как возвращаться ему в Старгород, немного рассказал Андрею о Петриковской школе и познакомил с петриковским директором Карпом Мусиевичем Кивой, невысоким, кругленьким, как бочоночек, с круглой, коротко остриженной головой, полнощеким, подвижным мужчиной лет сорока. С ним Андрей все те три дня, пока шла конференция, уже не расставался: сидел рядом на одной скамье во время конференции, ел в местечковой столовой постный борщ или чечевичную похлебку, жевал пересохшие, пригоревшие, бог весть из чего приготовленные котлеты, спал в общей, на семь человек, комнатке бывшего заезжего двора, переименованного теперь в гостиницу.
Запомнилось Андрею также и знакомство с заведующим наробразом, высоким, худущим и хромым человеком с широким лицом и острыми зеленоватыми глазами. Фамилия его стерлась из памяти, а вот внешность и то, как он рассматривал, склонив голову набок, чуточку скосив глаза, его, Андрея, «полномочный документ», институтскую командировку, запомнилось. И еще помнились пропечатанные круглой фиолетового цвета печатью бумажные талоны в столовую.
Кроме талонов ему выдали немного денег — суточные и аванс под будущую зарплату, толстую, в зеленой дерматиновой обложке «общую» тетрадь и десяток карандашей, химических и простых. Две книги — «Железный конь» и «Первая весна» — он купил сам в районном культмаге.
Карп Мусиевич, директор, оказался человеком мягким, рассудительным, общительным и спокойным. Разговаривал тихо, ни при каких обстоятельствах не повышая голоса, однако, когда этого требовало дело, проявлял и характер, и настойчивость. Конференция закончила свою работу на третий день в шесть часов вечера. Было уже темно, и все сельские оставались ночевать в Скальном, а вот Карп Мусиевич решил ехать домой сразу же, на ночь глядя. И действительно поехал, несмотря на то что другие петриковские учителя — их было, кажется, еще трое — ехать с ним отказались.