Больше восьми часов как с боя брали они эти восемнадцать тяжелых километров. И, уже окончательно отчаявшись, уже не имея, казалось, сил подняться с саней, хоть ты по ним стреляй, — наконец доехали. Все-таки вывела их упрямая Калмычка на Петриковку.
Вытянула сначала на невидимую, сровнявшуюся с заметенным прудом гать, глухо простучала копытами по настилу деревянного мостика и тут, в самом конце длинной, утонувшей в сугробах со всеми хатами, плетнями и деревьями улицы, остановилась. И только тут, только сейчас, уже в селе, заметили они, что снегопад прекратился, тучи поредели и в прорывы их, рассеивая призрачный зеленоватый свет, проглядывает полный месяц.
Немая, залитая зеленоватым колдовским светом, засыпанная глубокими сугробами, возникла перед глазами Андрея длинная улица какого-то, точно в повести Гоголя, сказочного, большого, незнакомого ему села. Темнели, поднимаясь из высоких сугробов, кусты вишенника, верхушки плетней, хмурились из-под белых стрех темные низенькие оконца. И ни единым звуком или шорохом не нарушалась зачарованная тишина этого уснувшего села. Ничто не стукнет, не звякнет, не прогрохочет. Не залает спросонок пес, притаившись где-то в теплом хлеву или же в соломенной норе. И ни единое окошко не светится. И такой безмолвно белый, такой чарующе пустынный разливается вокруг покой, таким изменчивым призрачным светом переливаются снега, и такие, бесшумные и тревожные пробегают по ним тени, что у Андрея сердце замирает от этого белого безмолвия, от каких-то странных, волнующе-сладких предчувствий чего-то неясного, чего-то нового и неизведанного… И все вокруг него кажется сейчас каким-то странным, призрачным, даже не верится, что где-то здесь, совсем неподалеку, Скальное, Старгород, Терногородка, мама…
И все же… Все же теплится вон там, впереди, живой желтоватый огонек. Висит будто прямо в воздухе над снежными заносами, бодрствует в ночных сумерках чье-то окошко. Кто-то все-таки не спит в этот глухой час, кого-то ожидает с дальней дороги.
Распрягли, завели в темную теплую конюшню измученную, всю в хлопьях застывшей пены Калмычку, поставили в ясли, растерли жгутом соломы и, благодарно прикрыв попоной, подбросили ароматного сена.
А сами, преодолевая какое-то незастроенное и неогороженное пространство, проваливаясь в глубокие сугробы, побрели на тот единственный живой огонек. Идут — один с пустым фанерным чемоданом в руке, другой с кожухом под мышкой.
Впереди длинное, с рядом темных окон и двумя крылечками здание. Свет помигивает лишь в одном, крайнем окне.
Пробились, подошли, нащупывают ногами присыпанные снегом ступеньки, поднимаются на деревянное крытое крылечко, стряхивают с одежды снег, обивают обувь…
За тесными сенцами небольшая, в одно окно, комната. Стол, аккуратно заправленная белая постель, на окне вышитая мережкой занавеска, какая-то картинка в темном бронзовом багетике, детская кроватка, и дальше, в нише за цветастой ширмочкой, небольшая кухонька… Лампа с прикрученным фитилем, а постель не постелена. В раскрасневшиеся с мороза и ветра лица бьет теплом, домашним уютом. Невысокая, круглолицая и вся какая-то кругленькая женщина поколдовала у лампы, прибавив света, поднялась со стула навстречу Карпу Мусиевичу, промолвила:
— Мама родная! А я уже не знала, что и думать! Жду, жду!
— Вольному воля, — мягко отвечает Карп Мусиевич, снимая с головы кроличью шапку. — Прошу вас. Моя Алевтина Карповна, физик, а это Андрей Семенович, практикант, студиозус Старгородского соцвоса на смену Никите Остаповичу, то есть товарищу Пирожку.
Круглое розовое лицо Алевтины Карповны сияет мягкостью и добротой, а большие голубые глаза излучают на Андрея домашнее, материнское тепло.
— Вы же хоть не обморозились? А Мина Фокич с Забродой наверняка ведь остались ночевать в Скальном!
— Вольному воля, — не отвечая произносит Карп Мусиевич. — Ты нас, Карповна, лучше чайком угости, душу отогрей. Да с такой дороги не помешает и что-нибудь покрепче… А как тут наша Наточка? — ступил было к детской кроватке, в которой, разметавши на подушке белые кудряшки, крепко и сладко спала девчушка. — Гаврилка что говорил?
— Не подходи, не подходи с холоду! — кинулась к нему Алевтина Карповна, — Говорит, никакой это не коклюш. Бронхи, говорит. Застудилась малость…
Поддержать Карпа Мусиевича «чем-то более крепким» Андрей не отважился. Не то чтобы не осмеливался, он действительно тогда не употреблял ничего такого, все еще придерживаясь пионерского закона: пионер не курит, не пьет и… еще там что-то было, чего не должен делать пионер. Есть ему тоже не хотелось.