Мороз когтит с какой-то веселой злостью. Искрится в синеве неба холодное солнце. А с улицы до крыльца и дальше вдоль стены к крыльцу директорской квартиры тянутся по глубокому снегу чьи-то свежие, налитые густой синевою следы…
Андрей наклоняется, черпает в ладони горсть пушистого, пахнущего летним дождем, чистого снега. Пританцовывая от холода, растирает щеки, уши, шею.
— Вольному воля! — слышится над головой веселый возглас Карпа Мусиевича.
Он подошел неслышно. Был в одном пиджачке, без шапки, в новых, обшитых кожей валенках.
— А я подумал — покажу товарищу, где здесь у нас умыться. А он вот… Вольному воля! Если так, прошу сразу же в хату, Карповна приглашает на вареники.
В директорской квартирке-комнатке, как и вчера, как, видимо, и всегда, уютно, чисто, тепло. Дверь в сенцы открыта. В сенцах в чисто выбеленной маленькой плите полыхает пламя, булькают на конфорках чугунки и кастрюли. Алевтина Карповна, гладко причесанная, румяная, в белом фартучке, с обнаженными до локтей полными руками, с пятнышком муки на щеке, озабоченно хлопочет у плиты.
А в комнате в углу под стенкой топает непослушными ножками, держась за перила деревянной кроватки, полненькая, розовощекая, со светлыми пушистыми волосами девочка. Заливаясь счастливым смехом, ловит и никак не может поймать одной ручкой красную погремушку. А она, эта погремушка, в руке у веселой и, видно тоже увлеченной игрой тети. Тетя чем-то отдаленно похожа на Алевтину Карповну, такая же кругленькая, полненькая, розовощекая, светловолосая и синеокая, с пышной, пушисто взбитой прической. Живая, подвижная, весело щебечет возле ребенка, вьется над кроваткой вся какая-то светящаяся, во всем желтом и зеленом с розовым, в ярких цветах платком на плечах.
— Лови, лови, лови, Наточка! Ручкой, ручкой, ручкой!
Это яркое мерцание приковало к себе взгляд Андрея так, что он, если бы Карп Мусиевич не обратил его внимание, не скоро и заметил бы, что в комнате есть еще одна незнакомая ему женщина.
Невысокая тоненькая девушка, почти подросток, хлопотала у стола, раскладывая на белой скатерти ложки, тарелки и вилки. Лицо смуглое, бледное. Подбородок нежный, высокая, горделивая шейка, черные бархатные широкие брови, грустновато-черные глаза, густые, длинные ресницы. Простенькое, темно-серое, с узеньким, из черного бархата, воротником платье, маленькие, с низкими голенищами сапожки. Во всей тоненькой, хрупкой фигуре, в опущенных ресницах, выражении лица что-то монашеское… И привлечет к себе взгляд — да еще в присутствии той яркой белянки — лишь толстая, до пояса, туго заплетенная, черная, с каким-то вроде бы даже синеватым переливом коса.
По правде говоря, Андрей все это рассмотрел уже потом, позднее. А пока…
— Прошу, знакомьтесь! — прогудел у него за спиной, входя в комнату, Карп Мусиевич. — Андрей Семенович Лысогор, студент, наш новый практикант. А это, — повел глазами в сторону блондинки, — учительница второго класса, Нина Алексеевна Чиж, студентка-выпускница Старгородского педагогического техникума, практикантка. А короче — просто наш Чижик…
— Ой! Карп Мусиевич! — игриво, явно с напускным возмущением, явно кокетничая, пропела блондинка, и Андрей сразу же узнал тот испуганный голос за дверью учительской.
— А это вот учительница первого класса…
И только теперь Андрей, отведя взгляд от блондинки, заметил и ту, другую.
— …самый молодой в нашем коллективе педагог, — продолжал Карп Мусиевич. — И, осмелюсь заверить, любимица всего коллектива, наша «гордая полячка», или, как непедагогично выражаются малыши, «наша Евка» — Ева Александровна Нагорная.
«Белянка и чернавка, — подумал Андрей. — Это они ворвались ко мне в учительскую».
Чернавка молча посмотрела в сторону Андрея и слегка наклонила голову. Ничто при словах директора о любимице педколлектива и пушкинской гордой полячке не изменилось на ее смуглом бледноватом личике. Еле заметно дрогнула лишь полная, красиво и резко очерченная верхняя губа. На один лишь миг вспорхнули длинные, густые ресницы, показав большие, темные, с синеватыми белками глаза. И в бездне этих непроглядно темных и, как показалось Андрею, грустных глаз сверкнуло что-то тревожное и пугливое. Сверкнуло и сразу же исчезло, спряталось под густыми ресницами, непонятно чем встревожив Андрея. И он, растерявшись, неожиданно для себя, будто его за язык дернули, спросил: