Вскоре после десяти часов вечера бурная жизнь в школе замирала, классы и коридорчики пустели. Оставались звонкая пустота темных больших классов, широкий снежный простор за окном, темные стекла, тускло отражающие мертвый лунный свет. И все вокруг какое то таинственное, загадочное, не похожее на набитый шумной детворой улей, кипевший здесь целый день Спит засыпанное снегами село. Свистит, завывая в кронах яворов, кружится над замерзшим прудом метель. Прижимает мороз. И на всю школу далеко за полночь мигает желтоватым светом лишь одно окно. В узенькой комнатке, за окном с замурованными морозом стеклами, керосиновая лампа. Где-то потрескивают от мороза деревья, а может, и стены. Скрипнет в пустом классе деревянный пол, будто там ступил кто-то, осторожно подкрадываясь. А то громко заскрипит вот здесь, рядом, будто под самым окном, снег. Кто-то вроде бы шел и внезапно остановился, прислушивается. И далеко-далеко вокруг, на сотни, тысячи верст, снега, холод, окутанные белым безмолвием дороги, промерзшие степи, леса и притихшие, уснувшие села. И только одно-единственное во всем мире освещенное оконце…
Горит, светит неярким красноватым светом керосиновая лампа. И струится, течет чарующая песенная сказка, звенит никому, кроме него, не слышная музыка. И… горять світи, біжать світи, музичною рікою… Туркоче сонце угорі, голубка по карнизу… Багряно в небо устає новий псалом залізу… И видятся Андрею какие-то невиданные края, где… стали гори як титани на варті волі і краси… де, наче сині океани, гудуть незаймані ліси, и… пахне осінь в'ялим тютюном і яблунями і нічним туманом… И летят, пролетают перед задумчивым взором… минають дні, минають ночі, минає літо, шелестить пожовкле листя… А то где-то за необозримыми снегами ожила степь, как море… широко синіє… за могилою могила, а там тільки мріє… И уже где-то за этими курганами, там, вдалеке, де тільки мріє, звенят гайдамацкие ножи, безмолвно полыхают далекие кровавые зарева… И еще шум дальних поездов… Зима, на фронт… И снова тишина, снова снега… «Гей, сипле сніг, невпинно сипле сніг, і біла ніч приходить… За которой… сто розвіяних доріг, а віддаль тугу родить…» Эти сто заснеженных дорог и сейчас откликаются в его сердце словами того поэта, фамилию которого он, Андрей, так теперь уже и не вспомнит… Те сто дорог, которые были тогда у него еще впереди, еще ждали его. И те ночные бдения были словно бы предчувствием, неясным и тревожным, тех дальних дорог и далеких миров, которые еще таились в непрозрачной мгле его еще не разгаданного будущего.
А впрочем, эти его одинокие петриковские бдения, его упоение поэзией недолго оставались уединенными.
В одну из ночей где-то около двенадцати часов в его окно кто-то неожиданно громко забарабанил.
Андрей даже вздрогнул, оторвался от книжки. Кто бы это мог быть? Подошел к окну, попытался рассмотреть, но за толстым слоем изморози на стеклах так ничего и не увидел. А за окном, требовательно, громко, даже весело стуча в раму, кто-то звал его, хотя слов невозможно было разобрать.
Андрей положил развернутую книгу на стол и через учительскую вышел в коридорчик, отбросил на дверях крючок. Бояться здесь ему было некого.
На крыльце стоял кто-то в буденовке, в сапогах и коротком кожушке внакидку. Лицо под козырьком затененное, не рассмотришь.
— Не спишь? — спросил хрипловатым и каким-то веселым или насмешливым голосом незнакомец.
— Нет…
— К тебе можно?
— Заходи, — так же, как и этот незнакомец, на «ты», ответил ему Андрей, отступив от двери.
В комнатке незнакомец снял с головы старенькую буденовку и оказался невысоким, круглоголовым, стриженным под машинку молодым парнем. Круглое, загорелое на холодных ветрах, полное лицо, большие, серые, веселые глаза. Подвижный, живой, крепко сбитый и, видно, непоседливый, заполнив собою тесную комнатку, будто не в силах устоять на месте, он сразу начал осматриваться вокруг, всем, казалось, интересуясь, все замечая своими веселыми, острыми глазами.
— Читаешь? — Подошел к столу, взял в руки книжку.
— Читаю.
— Стихи? — Перелистал несколько страниц и снова положил книжку на стол.
— Стихи.
— А этих… пьес у тебя нет?
— Сейчас нет.
— А почему ты не становишься на учет?
— Какой учет?
— Ну, ты конечно же комсомолец?
— Конечно…
— Ну вот, на комсомольский, какой же еще?