— Так я ведь в Старгороде с учета не снялся. Учетная карточка осталась там, в райкоме.
— Ну и что? Билет комсомольский при тебе?
— Ну, а если при мне?
— Ты сколько уже у нас?
— Ну, пятый или шестой, кажется, день.
— Нужно взять билет — и на временный. Показать, понимаешь, прийти и вписаться. — Он сделал шаг, стал перед Андреем. — Я секретарь петриковской ячейки Тишко Никон. Здорово!
— Здорово, — подал руку Андрей, — Лысогор Андрей.
Тишко коротко, энергично пожал ему руку.
— Знаю. Слушай, Андрей. Мы там собрались. Наши все. Пошли, может, что-нибудь нам посоветуешь…
— Куда?
— Здесь, рядом. В клуб.
— Хорошо, — не возражал Андрей. Накинул на плечи, как и Тишко, пальто, шапку на голову.
Вышли на мороз, спустились с крыльца, перебежали пустую площадь.
В бывшей церкви, отапливаемой двумя самодельными буржуйками и все-таки холодной, в углу, что ближе к алтарю, посреди длинного, сбитого из нетесаных досок стола тускло мигала большая керосиновая лампа. В глубине, на месте алтаря, темнел провал самодельной сцены. Небольшое возвышение, рампа, отодвинутый в одну сторону темный занавес, самодельный задник с нарисованным на нем видом села: хата, журавль над колодцем, ветряная мельница, еще там что-то, кажется речка, в сумраке не рассмотришь…
Вокруг стола на самодельных скамьях сидело человек, видимо, пятнадцать. Преимущественно парни. Но были среди них и девчата. Пять или шесть. Бросилась в глаза вначале лишь одна — сидела отдельно, оглянулась. Лицо красивое, но какое-то словно бы увядшее, утомленное и бледное. И кажется, уже не такое молодое. Позднее узнал — жена здешнего председателя комбеда, бывшего партизана Стрижака.
— Ну вот, привел! — сказал Никон, подходя к столу. — Садись, Андрей, вот здесь, возле меня. — Сам сел на стул, другой придвинул Лысогору. — Здесь все наши, комсомольцы, молодежный актив, потом со всеми познакомишься. Сидим вот, маракуем… Понимаешь, страна поднимается на сплошную. Классовый враг не спит. А в селе люд еще темный. Религия, опять же почти полная неграмотность… Задумали драмкружком спектакль поставить, чтобы на сознание ударить. Кинулись пьесу подходящую подобрать, все здесь до дна перевернули, чтобы такое, знаешь, и про коммуну, чтобы и о сплошной коллективизации и индустриализации страны, а оно все не далее семнадцатого: если не «Наталка Полтавка», то «Ой, не ходи, Грицю…», «Мироед, или Паук». Будто и подходят, так очень уж старого образца этот мироед. Чуть ли не девяносто первого, как трехлинейка… Несколько дней маракуем, разыскиваем, Фросю даже в Скальное посылали. Ничего не можем придумать. Я по этой части пока еще слабо разбираюсь, всего третий месяц как из армии, в Петриковке пока ни одного коммуниста, есть лишь один сочувствующий, да и тот неустойчивый по житейской линии… А тут вот ваши же девчата посоветовали, — кивнул он головой, — новый, говорят, учитель из самого Старгорода, по части книг начитанный. Опять же студент…
Андрей повернулся, проследив за его взглядом, и только теперь заметил — на другом конце стола сидели рядышком его знакомые Нина и Ева. Нина приветливо улыбнулась, а Ева сидела серьезная, невозмутимая, прикрыв глаза пушистыми длинными ресницами…
Засиделись они в ту ночь в холодной и плохо освещенной бывшей церкви допоздна. Сначала судили да рядили, как бы лучше развернуть культпросветработу и здесь, в клубе, и на «кутках», чтобы и сплошной коллективизации помочь, и по кулацким агитациям чтобы как следует ударить. Пьес таких, каких хотелось бы Никону, в самом деле было не густо. А здесь, по селам, и вовсе не найдешь. Хотя, вспоминал Андрей, должно быть что-нибудь и у Ивана Микитенко, и у Миколы Кулиша. Вот хотя бы та же «Диктатура», например, которую сам он еще не читал и видеть нигде не мог, но, судя по тому, что о ней говорилось, она вроде бы в самую точку.
— Ну вот и будем разыскивать «Диктатуру», напишем в Старгород, а то и в Харьков. А может, и в Скальном в какой-нибудь книге или в журнале найдется. А тем временем — сам подумал об этом впервые — не устроить ли нам для первого раза вечер поэзии? Я был на одном в Старгороде — интересно!
— Как говоришь? — переспросил Тишко. — Поэзии?
— Поэзии.
— Стихи?
— Стихи.
— А какие именно?
— Да всякие! Если хотите, можно и сейчас. Книги тут ведь под рукой, в школе…
Он принес из своей комнатки антологию и в самом деле допоздна читал им стихи. Читал из антологии и наизусть, вспоминая все, что успел заучить еще в школе и в институте, и по дороге из Старгорода домой и из Терногородки в Старгород. Читал, сам увлекаясь и их увлекая, а они слушали и слушали все более внимательно, как завороженные. Читал стихи Тычины, Сосюры, Маяковского и Багрицкого, Некрасова и Пушкина, Шевченко, Франко, Леси Украинки, Усенко и Чумака, Бажана и Влызько. Поразил комсомольцев и этими стихами, и тем, как много знает их наизусть, сразу завоевав у ребят авторитет.