Так было со Стрижаком, человеком прямолинейным, больным, беспощадным ко всему старому, враждебному…
А вот зажиточный середняк, степенный хозяин Макар Кулишенко, на постое у которого были Ева с Ниной, тот от «всей этой кутерьмы» совсем растерялся. Сначала тайком ярился, а потом перепугался и… раскис. «Выдумали чертовщину! — покрикивал сразу, как только услышал об организации товарищества по совместной обработке земли. — Кто к ним пойдет? Какой умный хозяин свяжется с этими голодранцами? Запаскудили землю и думают, что я за них в коммунии буду хребет ломать! А они надо мной командовать будут! Не пойду! Лучше сожгу все, по ветру пущу!»
Не так-то, правда, много пришлось бы ему жечь, но все же… Все же Макару Кулишенко, как мало кому в селе, и повезло. Начал было человек, что называется, оперяться, хозяйство поднимать. А тут не успел еще и во вкус войти — отдавай все в артель, отведи к черту лысому собственную скотину, отдай в чужие бездарные руки. Да о таком подумать даже страшно!..
И Макар, когда собирались в его хате на обед четверо учителей, начинал ворчать, покрикивать, пророчествовать, что, мол, сплошной разор из всего этого выйдет, что такого отродясь не слыхивали, что никто там, в том котле, не уживется, лишь растранжирят все, горбом нажитое, переведут, да и разбегутся…
А потом, когда понял Макар Кулишенко, что не только в их селе «такое», а, считай, по всей стране и что все это, оказывается, не шутки, притих, перепугался, скис. И теперь, когда столующиеся у него учителя собирались в хату, он садился в сторонке на стульчике и прощупывал их настороженным и растерянным взглядом.
— А может, там, наверху, и не знают ничего? — спрашивал, посасывая цигарку, сплевывая да вздыхая с надеждой. — Такая власть, такая власть! Самого царя свергла! Землю людям… А тут — вдруг!.. Пьяному Стрижаку всю землю на разорение! Да они ведь такие, Стрижаки, целое государство по ветру пустят и оглянуться не успеют!
Макар Кулишенко с его страхами, мрачными пророчествами, растерянностью казался тогда Андрею просто жалким и даже неприятным среди бурного, бодрого праздника, которым казалась ему тогдашняя взбудораженная жизнь села. Стрижак, конечно, не поднимал его духа, так же, кстати, как и Никону Тишко, парню хотя и малограмотному, но дельному, серьезному, вдумчивому и, как Андрей потом убедился, хозяйственному. И все же… Халимон Стрижак, что ни говори, просто больной, неуравновешенный человек. Пусть даже и герой гражданской. Порой он раздражал, порой вызывал к себе глубокое сочувствие. И, видимо, его следовало бы, отобрав именной наган, как-нибудь подлечить, что ли…
Но, пожалуй, и сам он, молодой, хотя много уже испытавший и повидавший в дни батрачества, романтик, которому казалось, что новая жизнь вот-вот наступит, она у самого порога, веет в лицо весенним полем и свежей пашней, Андрей и сам принадлежал к тем нетерпеливым. И, главное, ничего неясного, непонятного, что вызывало бы у него колебание или, что и вовсе исключалось, сомнения в будущем, Андрей не ощущал. И дорога к новой жизни представлялась ему пусть и нелегкой, пусть и с ухабами, однако прямой и ясной. И самым главным, казалось в те дни, было убедить, сагитировать, организовать людей в колхоз, поставить на рельсы, дать направление, а остальное потом приложится, само собой покатится в желательном направлении. Поэтому необходимо поскорее свезти инвентарь, обобществить скот, подготовить семена, подремонтировать все, что необходимо, а в случае затруднений (например, не будет хватать семян) поможет и государство. Тем временем возвратятся с курсов хлопцы-комсомольцы уже готовенькими трактористами, новые МТС пришлют на колхозные поля сказочные машины — тракторы, сверкнет, пригреет весеннее солнце, растопит глубокие снега, и побежит, побежит степью, ломая извечные межи, стирая узенькие загончики, глубокая, новая, первая колхозная борозда…