И Андрея брала досада на тех, кто неизвестно почему так и не мог понять таких ясных в конечном счете вещей.
Вот они сидят перед ним…
В полумраке Палиихиной хаты, тускло освещенной двумя керосиновыми лампами, влажно посверкивают не менее тридцати пар человеческих глаз. Мужских и женских. Смотрят на него и не смигнут. Слушают молча, ловят каждое слово. И не просто ловят — впитывают в душу, как чудесную сказку.
А он, сам увлекаясь и их, как ему кажется, увлекая, рассказывает обо всем том, что сам узнал, услышал, вычитал из разных брошюр, книг, докладов: об общем поле без меж, о коллективно обработанных и засеянных нивах, о тракторах и комбайнах, которые на этих полях будут одновременно и косить, и молотить, и веять. О новых заводах, возводящихся по всей стране, о первой пятилетке, о новых Днепрогэсах, об электрическом царстве и о таких удобрениях, при помощи которых только стопудовые — выше стопудовых его фантазия тогда не простиралась — урожаи будут собирать на всех площадях. И все, о чем говорил, видел! Будто наяву все это стояло перед его глазами. И осуществится все это, он был уверен, уже завтра. А эти дядьки да тетки слушали, не прерывая, слушали внимательно, неослабно и думали о чем-то своем… Слушали, думали… и молчали. И он, Андрей, не понимал их, не понимал: что же здесь для них не ясно? Чего им еще не хватало? Почему они молчат, когда нужно действовать, писать заявления, обобществлять скот, завозить инвентарь?! Ведь не за горами весна! И к тому же они сами знают, понимают, видят, что вот так, как сейчас, дальше жить просто невозможно.
А они слушали, как завороженные, слушали с блестящими глазами и… молчали.
Андрея разбирало нетерпение, охватывала досада: как это они, такие свои, такие бедные, изможденные, утомленные тяжелой работой, не понимают его. Не понимал и он тогда, не чувствовал, не знал, что они и без его рассказа знают, на собственной шкуре ощущают, что так дальше жить невозможно, что это не жизнь у них, а самоубийство, что они не живут, а лишь калечат себя и детей своих и саму землю. И слушали они его рассказы в самом деле с острым любопытством, даже с молчаливым восторгом, однако и правда как сказку… Ведь он рисовал им залитый электрическим сиянием пшеничный рай, диво-машины, стопудовые урожаи. И кто же себе враг? Кто бы не хотел этого? Но ведь они еще не видели в своей жизни обыкновенной электрической лампочки. Даже сеялка или молотилка были для них в диковинку! И кто-кто, а они глубоко осознавали, что так просто и быстро ничего не делается. Он, Андрей, не знал того, что знали или по крайней мере чувствовали они. Того, например, что бедному трудящемуся человеку просто так, за спасибо, никто ничего еще не давал, что машины, тракторы с неба к ним не упадут. И если все сказанное им сбудется, то конечно же не завтра, не так скоро наступит этот электрический рай, что к нему еще идти да идти десятки лет! Через лишения, срывы, взлеты и падения, через кровавые поля боев, через полосу разрух, пожаров и смертей…
И потому они слушали парня внимательно, вдумчиво, однако молча, мысленно неторопливо все взвешивая.
А он, Андрей, не видел тогда, не чувствовал всего того, что видели и чувствовали они. Он еще очень многого не знал, не предвидел. А если бы и видел, чувствовал, знал, то что же? Неужели перестал бы гореть будущим, перестал бы призывать таких родных, близких ему, забитых и изнуренных крестьян к новой жизни? Если бы, скажем, случилось невозможное и возвратились его молодые годы… Наверняка знает — делал бы то же самое. Каждый вечер ходил бы к людям, рассказывал бы им чудесные сказки об электрическом рае, об энергетических комплексах будущего, которые не только ему, сельскому романтику, но и выдающимся ученым головам тогда и не снились. Делал бы это потому, что пусть и туманно и нечетко, но видел все же впереди электрический коммунистический век. Знал, что так дальше жить нельзя, твердо и непоколебимо верил в конечную цель. И из такой твердой, неколебимой веры, убежденности миллионов родились и продолжают рождаться теперь сказочные атомные электрокомплексы и сказочные диво-корабли, прокладывающие дорогу в неизведанные глубины космоса.
Да, он не до конца понимал тех людей, которые слушали его с глубоким вниманием, веря и не веря. Но он видел конечную цель и со всей искренностью и верой звал их к ней. И горячился, и проникался чувством досады: его раздражали их медлительность, присущая им крестьянская неторопливость, недоверие ко всему новому, но он хотел, стремился перебороть и перебарывал все это не только для себя, а для них в первую очередь. Потому что эта новая жизнь, казалось ему, настанет уже завтра. И он ждал, уверенно ждал ее, жил праздничным чувством, готовый встретить ее приход. Засыпал поздно ночью с радостной мыслью о завтра и, просыпаясь утром, еще не успев глаза открыть, снова думал о ней.