Так же, как и о ней, о Еве… Прощаясь с нею у калитки после беседы с людьми, уже думал с радостью, как встретится с нею завтра утром. А первой мыслью, когда просыпался, была радостная уверенность в том, что скоро, через каких-нибудь полчаса, снова увидит свою чернявку.
А она, его чернявая, обучала детей в первом классе, аккуратно каждый вечер приходила на беседы — иногда они шли туда вместе, а иногда Ева приходила одна чуточку позже, и, пока он разговаривал с людьми, что-то читал, о чем-то рассказывал или же докладывал, она сидела рядом у стола и так же, как пожилые дядьки и тетки, внимательно слушала. И так же, как они, молчала. Андрей нет-нет да и не удержится, взглянет на нее исподлобья. И когда она поднимала свои глаза, взгляды их встречались, оба вдруг вспыхивали. После этого она сразу замыкалась, становилась чуточку суровой и вроде бы даже хмурой. Андрей смущался, будто невольно обидел ее своим взглядом. А между тем ему все труднее и труднее было удерживаться, он уже не мог не смотреть на нее, не мог долго не видеть ее. Однако и с нею тоже было нелегко, мучительно, хотя это была и сладкая мука. И каждый раз, при каждой новой встрече, замечал в ней что-то новое, такое, чего он до этого не видел. Такое открытие приносило ему новую радость и новую муку.
То, что вдруг налетело на него здесь, будто вихрь, случилось с ним впервые. Так уж складывалась его жизнь: сначала батрак, вечно оборванный, в латаном-перелатаном, потом старательный ученик и юный комсомольский активист, одетый так, что стыдно было показаться девчатам на глаза. Иные из этих девчат казались ему хорошенькими, некоторые даже нравились. Но так, чтобы он от этого страдал, — нет! — такого с ним еще не бывало, влюбленность, словно какая-то болезнь, впервые в жизни поразила его. Впервые, впрочем, как и многое другое в этом необычном году…
Правда, еще в четвертом классе случилось нечто подобное. Тогда ему тоже хотелось все время смотреть и смотреть в глаза девочке-однокласснице. Тоже налетело внезапно, как детская ветрянка, но через некоторое время исчезло, развеялось и никогда больше не повторялось. До сих пор Андрей держался с девушками свободно, непринужденно, так же как и с парнями. А вот теперь…
Теперь это похоже на какое-то наваждение, чары, что ли?
Его тянуло к этой почти незнакомой девушке, как магнитом. Откровенно говоря, он еще толком и не знал, кто она, чья и откуда, но жить без нее уже не мог. Не знал, не мог сказать, красива она или нет. Да это и не имело для него значения. Просто ее грудной голос как-то особенно трогал сердце каждый раз, когда она появлялась. Он даже вздрагивал, услышав ее голос, словно чего-то пугаясь. Не присматривался ни к ее лицу, ни к цвету глаз, он просто Утопал каждый раз в их антрацитовой бездне. А каждый взмах ее длинных ресниц заставлял учащеннее биться его сердце.
Что же такое есть в ней, этой полузнакомой хрупкой семнадцатилетней девушке, что смущает, волнует его? Ничего, кажется, яркого, что сразу бросалось бы в глаза, кроме разве тяжелой, чуточку вьющейся косы. Да еще налет чего-то в самом деле монашеского, сумеречного, грустноватого. В выражении лица и в глазах в особенности. Стоило ей лишь шевельнуть ресницами — и другим, может, и ничего, а ему, Андрею… На него будто кто-то два ослепительных фонарика направил. И когда она порой сидела в школе или на беседе, задумавшись и углубившись в какие-то свои мысли или чувства, у него вдруг возникало острое желание подойти к ней и утешить, погладить ее по голове. И еще казалось, что и все люди вокруг смотрят на нее его глазами, угадывая в ней нечто такое, чего не назовешь словами, что чувствует в Еве и он.
Карп Мусиевич частенько повторял, что из нашей Евы вырастет способный, даже талантливый педагог, что она уже знает дорогу к детской душе, имеет подход и еще что-то там… Андрей не знал и не видел, как она обращается с детьми в классе, как учит. С него достаточно было и того, что с детьми Ева всегда спокойна, немногословна, одинаково строга. И когда разговаривает с ними, разговаривает серьезно, скупо, как с равными. А они все так и тянутся к ней неизвестно почему, они всегда окружают ее плотной стайкой, как цыплята наседку. Даже и непоседливый, сравнительно немолодой, с немалым жизненным опытом за плечами Никон Тишко относился к ней с каким-то сдержанным уважением, обращался по имени и отчеству, как к «настоящей» взрослой учительнице, а не девушке из «инкубаторных».