- Оказание медицинских услуг, Аня, это - очень прибыльный бизнес, и он все время растет. Из тех маленьких кабинетов и клиник еще ни одна не закрылась. Сначала долго пришлось возиться с помещениями, лицензией, выездом комиссии, приемкой, исправлениями недостатков, но зато потом все пошло как по маслу.
Вышло у Платона это все так самодовольно, что он смутился своего хвастовства, но Анна ничего не заметила. Она думала в этот момент точно не о капиталах мужчины, сидящего рядом. Она думала о своем.
- А я вот решила, знаешь, я хочу стать педиатром. Лечить детей, мне это по душе. Я буду очень хорошо учиться, чтобы стать отличным врачом и помогать своим маленьким пациентам. С специализацией позднее определюсь, - с энтузиазмом сказала девушка.
– Хороший выбор, - улыбнулся Платон.
Он смотрел на Анну и не мог налюбоваться. Ну вот как в одном человеке столько прекрасного: и тело, и душа, и мысли. Такая она вся светлая, добрая, честная. Платон решил поднять одну интересовавшую его тему:
– Аня, я хотел спросить тебя про Турцию, вернее, про твои отношения с мужем Дианы, отцом мальчиков. Что у вас произошло?
Анна разозлилась, аж кулаки сжала.
– Ничего особенного у нас не произошло, даже не ругались. Я выполняла все его требования, касательно одежды, чистоты, работы по дому, нравственности, что ли. Лишнего он с меня и не просил. Но мы не любили друг друга.
– Он тебя не обижал? - нахмурился Платон. - Должна же быть причина, почему ты осталась одна.
– Самая главная причина, что Мустафа - трус и малодушный человек... А так нет, не обижал. Он - набожный человек, мы у него по струнке ходили.
Платон почувствовал, что Аня сердится за все эти вопросы и решил больше не спрашивать, во всяком случае пока. Девушка хмурилась не долго. На третьем часе пути, она сладко заснула. Увидев, что Аня задремала, Платон даже радио выключил, чтобы ей слаще спалось. А сам ехал и украдкой разглядывал ее. Ну красотка же! Ему нравились эти полуоткрытые губы, эти умопомрачительно длинные, чинно сведённые ноги.
Платон ехал, будто плыл сквозь размытые краски жаркого июльского дня, который медленно растекался над кипящим асфальтом. Тени сосен,в полдень еще довольно короткие, скользили по стеклам, а золотистый свет ласкал ресницы Ани, делая ее похожей на ту самую героиню из старых сказок, что спит под чарами векового леса.
Платон ловил себя на мысли, как нелепо бьется от возбуждения сердце, будто пытается вырваться из груди каждый раз, когда ее руки непроизвольно вздрагивают на коленях, или влажные губы приоткрываются.
Потом он думал совсем о непозволительных вещах, от чего вспотел и сердито расстегнул пару пуговиц на вороте.
Дорога вилась змеей, но он не замечал поворотов. Рука сама потянулась поправить прядь, выбившуюся из-за ее уха, но он остановил себя, сжал пальцы на руле.
"Нельзя", — тут же одернул его внутренний голос, но разве можно запретить чувствовать то, что уже пустило корни где-то глубже разума?
Аня вздохнула во сне, повернувшись к нему, и щека ее прижалась к теплому стеклу. Платон улыбнулся, а потом, словно под гипнозом, провел тыльной стороной ладони по ее запястью, едва касаясь, настолько осторожно, что даже пылинка не слетела бы с кожи. Она не проснулась. Но уголки ее губ, те самые, что сводили его с ума, дрогнули в полусне — будто ответили.
Июль раскалил асфальт до марева. Его японский внедорожник, серебристый, как расплавленное олово, плыл по трассе, оставляя за собой шлейф пыли. Кондиционер гудел на максимум, но Платон всё равно чувствовал, как ворот рубашки липнет к шее.
Аня недавно проснулась. Она сидела рядом, перебирая по его просьбе папки с накладными.
Город возник неожиданно: сначала рекламные щиты, потом заправки, рынок под зонтиками. Кафе "Апельсин" представляло собой стеклянную коробку с неоновой вывеской. Внутри модно пахло кофе и морозным воздухом, будто здесь специально замораживали время, чтобы спастись от июльского жаркого плена.
— Два холодных чая, — Платон заказал, не глядя в меню.
Аня сделала свой заказ и прошла за столик, где уютно села, сняв солнечные очки. Он заметил, что на виске остался красный след от дужки.
— Смотри, — она кивнула на витрину, где за стеклом метались осы, привлечённые сладким сиропом. — Как в ловушке.
— Им бы на волю, — он ответил автоматически, но тут же пожалел. "Воля" — опасное слово, когда ты много часов заперт в машине с девушкой, чей смех звучит как обещание.
Она добавила в чай один кусочек сахара. Он знал, что она сделает это, ещё когда заказывал. Знание это копилось неделями: она любит чуть сладкий чай, ненавидит слипшиеся страницы книг и беспорядок, вздыхает во сне на пассажирском сиденье...