Ему было тридцать восемь, и он научился прятать такие знания в дальний ящик, как старые фотографии и бумаги.
— Час назад звонила Лена, — сказал он, называя любовницу по имени, чтобы напомнить себе, что Аня ему в дочери годится. — Спрашивала, когда вернемся.
— А ты что ответил? - настороженно и разочарованно спросила Аня, изучая его лицо.
— Что работа есть работа, приедем к вечеру, - кивнул Платон.
Она прикусила губу, словно поймала себя на том, что хотела спросить что-то другое. Между ними снова встали сомнения.
Когда они выходили, дверь кафе захлопнулась, отрезав холодильный вздох. На парковке внедорожник пышал жаром, как угли.
— Через полчаса приедем, — проговорил Платон, заводя двигатель.
Аня кивнула, глядя в окно на раскалённый мир. Она сомневалась и ревновала, хотя вовсе не имела на это никакого права и сама понимала это.
Где-то там, в грузом складе аэропорта, их ждали коробки с артикулами и штрихкодами, но здесь, в салоне, пахло её духами — легкими и теплыми, как лето в детстве, — и его тоской, которую он маскировал под усталость.
Радио играло что-то без слов, саксофон плавился в воздухе. Платон думал, что если бы ему было восемнадцать, он бы уже все сказал. Но ему было гораздо больше, и он знал, что молчание — тоже язык.
Аня тоже молчала, прикрыв глаза. Сквозь ресницы она видела, как его рука лежит на рычаге коробки передач — близко, так близко, что стоило дотронуться... Но грузовой склад был уже в получасе езды, а там — цифры, грузы, жизнь, где нет места любви, их роли распределены.
Обратная дорога казалась короче и быстрее. Грузовики сменялись легковушками, солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в медные тона. Кондиционер боролся с жарой, но Аня всё равно открыла окно — ветер трепал её волосы, смешивая запах соснового бора с пылью от колёс. Платон молчал, и она не решалась нарушить это молчание, зная, что вечером их пути разойдутся: он поедет к другой женщине, она пойдет в свою комнату, где стены пахнут одиночеством.
Стук раздался внезапно. Внедорожник дёрнулся, руль вывернуло вправо. Платон, не повышая голоса, пробормотал:
– Прокол, - будто извиняясь за неудобство.
Он остановился на обочине, где лес подступал к самой трассе. Стрекот насекомых оглушал, словно природа пыталась заглушить тревогу. Аня хотела выйти помочь, но он резко поднял ладонь:
— Оставайся внутри, ты не поможешь.
– Но вдруг помешаю, машину же на домкрат будешь ставить... - растерялась Аня.
– Ты легкая, домкрат и не заметит, - заверил Платон.
Девушка послушалась и села в машину.
Его руки двигались методично: домкрат, ключ, снятие болтов. Рубашка прилипла к спине, но он не обращал внимания. Аня наблюдала, как его руки методично делают привычную работу: мужчина часто обслуживал свою машину сам.
Тени выросли из чащи внезапно. Двое: один с монтировкой, второй с ножом. Платон замер, услышав хруст веток, и успел лишь щёлкнуть брелоком, заблокировав двери.
— Не открывай! — крикнул он Ане, но она уже била в стекло, её голос разбивался о металл.
Первый удар монтировкой пришёлся в багажник. Платон отпрыгнул, хватая баллонник. Время замедлилось. Он помнил, как дрался в юности — грубо, отчаянно, но теперь каждое движение было расчётом: уклон от ножа, удар инструментом в колено, крик. Второй бандит, тот, что с монтировкой, замахнулся, но Платон, пригнувшись, рванул вперёд, толкнув его плечом в грудь. Тот упал, ударившись виском о камень.
Где-то за спиной запели тормоза. Чужая машина, мигая фарами, замедлилась. Второй бандит, мелькнув испуганным взглядом, рванул в чащу. Платон стоял, сжимая ключ, пока проезжающий водитель не высунулся:
— Всё нормально?
— Нормально, — выдохнул он, не узнавая собственный голос.
Аня вырвалась из салона, когда чужой автомобиль скрылся. Она вцепилась в его рукав, дрожа:
— Ты... ты ранен?
Он отстранился, будто её прикосновение обожгло:
— Нет. Садись. Надо ехать.
Она не слушала. Её пальцы скользнули по его ладони, нащупывая ссадины. Он почувствовал, как что-то внутри рвётся: стена, которую строил все эти дни.
— Платон...
— В машину, — перебил он, отводя взгляд. — Сейчас.
Они сидели молча, переводя дыхание. Его костяшки белели на руле. Аня прижала лоб к стеклу, скрывая слёзы. Он включил радио — играла та же мелодия без слов, — но выключил, когда она прошептала:
— Ты мог погибнуть.
— Не погиб, — ответил он, и вдруг её губы коснулись его щеки. Лёгкое, горячее прикосновение, как солнечный зайчик. Платон замер, сердце ударило в виски, но прежде чем он успел понять, что происходит, она наклонилась снова — уже к его губам.