– Папа, я люблю маму и люблю тебя. Пойдешь со мной кататься на самокате?
Разумеется, я немедленно взял самокат и пошел кататься с тобой по асфальтовой дорожке. Причем сначала ты демонстрировала мне, как умеешь кататься на самокате самостоятельно, напевая собственного сочинения песню «та-та-та-та», а потом мы взгромоздились на самокат вдвоем и покатились с горы, горланя хором собственного сочинения песню «тарара-тарара». Мы ехали уже так быстро, что ветер вышибал из наших глаз слезы, когда ты вдруг сказала:
– Лежачий!
– Кто лежачий, Варенька?
– Там за поворотом дороги, папа, лежачий полицейский. Мы наедем на него, упадем и разобьем нос. Тарара-тарара!
Знаешь ли ты, девочка моя, как на самокате, летящем под песню «тарара-тарара», стирается, если хочешь затормозить, об асфальт подошва мокасина «Тодс» по цене четыреста долларов пара? Я тебе скажу. Она очень быстро стирается. Нога в мокасине чувствует себя при этом так, будто ее сунули в камин, а дочка при этом весело хохочет и говорит:
– От тебя, папочка, пахнет паленой резиной.
Мы затормозили в сантиметре от лежачего полицейского. Я закурил, а ты нашла в канаве у дороги брошенную кем-то пластиковую бутылку. Я шел медленно, припадая на обожженную торможением ногу, ты шла вприпрыжку, размахивая бутылкой. Так мы и дошли до озера. На озере ты набрала воды, насыпала в бутылку песка, взболтала содержимое и объявила:
– Это русский квас! Он состоит из воды и грязи.
В этот момент к нам на озере присоединились мама и старший брат Вася. Было довольно холодно, дул неприятный ветер. Надувной круг и купальник для тебя мама и Вася взяли скорее на всякий случай. Но ты потребовала немедленно купаться.
– Давай хоть лифчик от купальника надевать не будем, – предложила мама.
– Нет, – ты была серьезна, – лифчик надевать обязательно. Если ты хочешь не надевать мне что-нибудь, мама, можно не надевать трусы.
Ты прыгала как заведенная раз сто в холодную воду на совсем уж прохладном ветру. Мы увещевали тебя, что пора, дескать, вылезать из воды, но ты говорила, что послушной станешь минут через десять, а пока ты непослушная, но это не может влиять на нашу к тебе любовь. Наконец мы выловили тебя из воды и пошли обедать. Раннее вставание, свежий воздух, спортивные упражнения и бабушкина домашняя лапша вконец истощили наши силы. Мы с мамой добрели до спальни и рухнули на кровати. Ты каждые тридцать секунд забиралась под пледы то к маме, то ко мне. Пометавшись так минут двадцать и не решив, с мамой или с папой тебе хочется провести тихий час, ты прошептала, проваливаясь в сон и обнимая все-таки маму:
– Я вот сейчас усну, а бабушка и дедушка без меня поедут в сладостный магазин. И я расстроюсь.
36
Я хотел, чтоб на пятый свой день рождения ты надела юбку и блузку, нарочно привезенные мною из командировки в европейский город с модными улицами, где ответственное журналистское задание едва не было сорвано мною, потому что я искал дочери достойные юбку и блузку. Разумеется, ты сказала, что юбка и блузка тебе не нравятся или, во всяком случае, простоваты для такого торжественного случая, как день рождения. Вместо папиных подарков ты надела длинное клетчатое, пейзанское в общем, платье, подаренное бабушкой. Платье было тебе велико, ворот сползал с плеча, но это обстоятельство скорее радовало тебя, чем смущало, поскольку ворот сползал с плеча кокетливо. Ты решила в тот вечер кокетничать.
Едва одевшись к празднику, ты потащила меня на качели, и тут я понял, чем подаренное бабушкой платье было таки лучше подаренной мною юбки.
– Качай, папа! Качай сильнее! – говорила ты, тогда как в калитку входили приглашенные на праздник твои приятели Гоша и Яна. Яна несла подарочную куклу в коробочке. Гоша тоже нес какой-то подарок, но главное – букет цветов такой величины, какой сам Гоша стал только на следующее лето.
– Ой, Варя, как у тебя красиво платье летает! – воскликнула Яна, прижимая ладошки к щекам жестом, явно подсмотренным в каком-нибудь чудовищном телесериале. Чтоб ладошки освободились и можно было прижимать их к щекам, подарочную куклу Яна зажала предварительно между колен.
– Красиво платье летает, – констатировал Гоша, но букет заметно лишал мальчика ориентации и совершенно закрывал мальчику обзор, так что не знаю, действительно ли он видел, как летает платье.
– Правда же, папа, красиво платье летает? – спросила ты, поскольку я оставался последним человеком на лужайке, не оценившим красоты полета платья.