Брентен же принял молчание Папке за знак согласия. Его радовало, что Пауль не так уж глуп, чтобы считать театр центром вселенной. Поэтому он продолжал непринужденно болтать о политических событиях и проблемах. Основным по-прежнему оставался вопрос войны и мира.
— Господа капиталисты поостерегутся затевать войну, — сказал он, — рабочие смешают им карты. Повсюду — во Франции, в России, в Англии, в Германии.
Папке не хотелось снова пускаться в политические споры, но он не мог отказать себе в удовольствии кольнуть Брентена:
— Здесь, в Германии, только вы будете мутить, а во Франции, в Англии, в России рабочие и не подумают выступать против своих правительств. В них сильно национальное чувство, они дорожат своим отечеством. А у нас по вашей милости начнется хаос, на нас нападут, разгромят, унизят.
— Я почему-то все время слышу «вы», «по вашей милости», — сказал Брентен. — Ты разве к нам уже себя не причисляешь?
— Тш, тш… — шикнул Папке, пугливо озираясь. — Какой ты неосторожный. Ты прекрасно знаешь, чем мне это грозит.
Брентен вынужден был с ним согласиться: ведь Папке приходится скрывать свои политические убеждения, иначе он может лишиться должности в театре. И Карл стал успокаивать приятеля:
— Да уж ладно, ладно. Понимаю. Но нас ведь никто не слышит.
Некоторое время они молча сидели друг против друга. Возобновил разговор опять-таки Брентен.
— Читал о новом военном законопроекте? Если он пройдет, Германия получит колоссальный флот. Ты не думаешь, что Англия попытается…
— Прошу тебя, давай не будем говорить об этих делах, — ответил Папке. — По-моему, с некоторого времени весь мир помешался на политике, прямо наваждение какое-то. Ты знаешь, я всегда держался в стороне. У меня и своих дел достаточно. Ты уж прости меня, обижаться тут, право, нечего, но поверь, это выше моих сил. — Он поднял плечи, развел руками и беспомощно опустил их, как подбитые крылья.
— Да-да, конечно, политика и женщины…
— Брось, пожалуйста, — крикнул Папке с досадой, — прошу тебя.
Брентен замолчал.
— Я говорил с юристом, доктором Хаммером, — сказал немного погодя Папке.
— С кем? — переспросил Брентен.
— С доктором Хаммером, помнишь? Насчет аренды. — И прибавил с нарочитой развязностью: — Ну, словом, насчет «клозетного предприятия».
— Так ты все-таки решил взять аренду?
— Думаю, да, — ответил Папке и вздохнул. — Представь себе, что будет, если меня прогонят из театра… По политическим мотивам, скажем. Ведь это вполне возможно. Тогда я останусь без всяких средств. Для меня эта аренда в некотором роде страховка, так я на это и смотрю.
— А не слишком ли обременительно для тебя? — выразил опасение Брентен.
— Что поделаешь, — опять вздохнул Папке.
— В таком случае, желаю удачи!
— Значит, ты ничего не имеешь против?
— А что же я могу иметь против? Ведь я сам тебе предложил.
В действительности Брентен не предлагал, а лишь рассказал об этом деле приятелю. Но Папке сразу же загорелся.
— В таком случае, Карл, дай подписку, что ты отказываешься в мою пользу.
— А зачем это нужно?
— Не знаю, но юрист настаивает. Полагаю, что и зять твой тоже.
— Что же, могу.
Пауль Папке вынул из кармана заготовленную бумагу.
— Здесь уже все написано. Тебе остается только поставить свою подпись.
— Превосходно! — сказал Брентен.
Однако поспешность Папке смутила его. Что-то он слишком заинтересовался «клозетным предприятием». Брентен пробежал глазами бумагу. В ней было сказано, что он уступает инспектору городского театра Паулю Папке все права на заключение договора на аренду.
— Я принесу чернила и перо, — услужливо сказал Папке, поднялся и направился к стойке.
Карл Брентен посмотрел ему вслед. Как жадно он ухватился за это дело! Не намерен ли он вовсе уйти из театра? Тогда зачем эта сверхосторожность в политике? Ну, впрочем, это уж его забота.