— А-а! Хардекопф, ты уже здесь! — Председатель районной организации Фридрих Альмер и несколько товарищей, вошедших вместе с ним, крепко пожали руку Хардекопфу. Его поздравляли, просили подробно рассказать о беседе с Бебелем.
Приходили все новые и новые люди; быстро наполнялось помещение клуба, такое низкое, что табачный дым, подымаясь под прокопченный потолок, висел прямо над головами собравшихся, так что люди, сидящие в разных концах зала, уже не видели друг друга.
Кельнер Пауль обходил столики и заменял пустые кружки полными. Альмер позвонил в колокольчик и, сказав несколько слов о значении предстоящих выборов, призвал присутствующих высказаться:
— А теперь, товарищи, переходим к прениям!
Никто не хотел начинать первым. В зале стоял приглушенный гул разговоров и перешептываний, — организация этого района состояла преимущественно из судостроительных и портовых рабочих, не очень больших говорунов. Наконец из задних рядов кто-то крикнул:
— Здесь вот один парень сказать хочет!
— Пусть говорит, предоставляю ему слово, — отозвался Альмер.
— Товарищи, я хотел сказать несколько слов по поводу очень важного дела…
Хардекопф, рассматривавший в этот момент «стену усопших», удивленно повернулся на голос. Его зять! Но радостная улыбка на губах Хардекопфа тотчас же застыла, как только он услышал, о чем говорит Брентен.
— По-моему, если слова Бебеля, — сказал Карл Брентен, — передают в искаженном виде или вовсе замалчивают важнейшие его высказывания, то, на мой взгляд, это касается всех нас. Что, собственно, думают товарищи редакторы, хотел бы я знать…
Лицо Хардекопфа побагровело. Боже мой, какой ужас, Карл вытаскивает эту злополучную историю на публичное обсуждение!
— …Я не знаю, что сказал бы товарищ Бебель, если бы ему стало известно, с какой легкостью редакторы расправляются с его высказываниями. Мой тесть, товарищ Хардекопф, которого вы все хорошо знаете, во всяком случае, точно передал репортеру содержание беседы с товарищем Бебелем.
Хардекопф не знал куда глаза девать. С ума, что ли, сошел Карл, чтобы так взять да и осрамить его при всех. Черт бы его побрал, сидел бы уж лучше дома! Хардекопф чувствовал на себе взгляды товарищей. От смущения он отпил несколько глотков из кружки и, опустив голову, упорно глядел в пол.
— Быть может, кое-кого из редакторов слова Бебеля задели за живое…
Поднялся страшный шум. Одни кричали, что это срыв предвыборной кампании, и заклинали товарищей не нарушать единства и не устраивать склоки; другие громко возмущались редакторами, которые делают что хотят, преследуя свои цели, и даже бебелевских слов не уважают… Хардекопф беспомощно смотрел на кричавших людей. Его блуждающий взгляд встретился с глазами Фридриха Альмера, укоризненно покачавшего головой. Хардекопф виновато пожал плечами и снова опустил голову.
Альмер позвонил в колокольчик, и, когда шум несколько улегся, он в спокойных и продуманных словах выразил сожаление по поводу неприятного инцидента, пообещав доложить обо всем партийному руководству и комиссии по вопросам печати. И, в случае если выдвинутые здесь обвинения подтвердятся, — сделать предупреждение редакции «Эха» за неточную информацию. Он просит товарищей пока что не поднимать этот вопрос, так как есть более важные задачи, требующие немедленного разрешения. И он снова заговорил о неотложной предвыборной работе.
Весь обратный путь Хардекопф упрекал своего зятя. Ни в коем случае, говорил Хардекопф, он не желает ввязываться в партийную распрю. А уж перед выборами затевать такую историю — недостойный и вредный поступок.
— Так, по-твоему, значит, редакторы могут писать все, что им вздумается? Я считаю, что такие вещи нельзя замазывать.
Карл Брентен возражал с таким жаром, что в конце концов его тесть умолк. «Такая же горячая голова, как Менгерс», — подумал Хардекопф. Он не удивился бы, если бы услышал сейчас от Брентена: «Пораскинь-ка мозгами!»
Комиссия по вопросам печати, разобрав заявление Брентена на районном собрании, послала письмо в правление партии, а оно поставило этот вопрос на своем очередном заседании. Вместо того чтобы высказаться по существу упреков, брошенных ему, редактор Бернер назвал Карла Брентена известным интриганом и склочником, который, очевидно, задался целью затруднить партии предвыборную борьбу.
Некоторые из членов правления одобрительно кивали головой, словно им и в самом деле хорошо был известен этот «интриган» и «склочник». Но кое-кто осмелился взять его под защиту. Эпизод грозил разрастись в крупный политический скандал. Но это опять-таки не отвечало интересам Бернера. Уж лучше просто отмахнуться — пустяк, мол, о котором говорить не стоит.