После заседания Бернер и Шенгузен обменивались мнениями в коридоре.
— Эта нерешительность — наша гибель. Говорю тебе: его надо выбросить из партии. Без всяких церемоний.
Луи Шенгузен, прищурившись, посмотрел на взбудораженного Бернера, усмехнулся и, сложив на животе руки, ответил:
— Если бы это зависело только от нас!
— Проклятая нерешительность, — пробурчал опять Бернер. — Когда я был секретарем союза, я поступал проще. Если мне попадался этакий смутьян, я несколько недель не взимал с него взносы, а затем его автоматически вычеркивали из списка членов союза. И инцидент исчерпан!.. Ну, а эти колебания, эта нерешительность…
Луи Шенгузен высказал мысль, что зачинщик тут, в сущности, не Брентен, а скорее другой, его тесть Хардекопф. Старик пока держится в стороне, но, конечно, он всему причина. Этого ни в коем случае нельзя упускать из виду, если будут приниматься какие-нибудь организационные меры против зятя Хардекопфа. И поэтому здесь требуется сугубая осторожность. Хардекопф, по всей вероятности, поддерживает личные отношения с Бебелем, и Бебель его, очевидно, ценит.
— Скорей всего, Брентен всю эту историю уже расписал и послал письмо в Берлин, — крикнул Бернер. — Тогда я…
— Я знаю Брентена, — перебил его Луи Шенгузен, — и постараюсь повлиять на него. Ручаюсь, что он откажется от своих интриг. Если другого выхода не будет, я устрою так, чтобы его выбрали в правление союза табачников, — это польстит его тщеславию. Я знаю: он об этом мечтает. Организационная работа в аппарате и не таких вояк обламывала. Главное же, он будет тогда под моим контролем. Думаю, на этой работе он может даже оказаться полезен: человек он не без политической смекалки. Предоставь это дело мне.
Бернер одобрительно похлопал Шенгузена по плечу и сказал:
— Ты дипломат, Луи, дипломат!
В воскресенье перед выборами Пауль Папке ни свет ни заря ввалился к Карлу Брентену. Супруги еще лежали в постели, и Папке пришлось дожидаться на кухне, пока Карл поспешно натягивал на себя брюки.
— Все-таки хорошо, что я так рано пришел, — сказал Папке, здороваясь с приятелем, когда тот, зевая, вышел из спальни. — По крайней мере застал тебя.
— Ах, — вздохнул Карл и потянулся. — Ну и денечки, ты и представить себе не можешь. Изо дня в день с утра и до ночи мотаешься.
— Ты не щадишь себя, Карл! — Пауль Папке сделал вид, что это обстоятельство крайне его беспокоит. — Взгляни на себя, до чего ты похудел. И цвет лица нездоровый. За несколько дней — и так сдать! При этакой лихорадочной деятельности ты долго не протянешь, Карл. Опомнись, ты разрушаешь свое здоровье… Бог ты мой, нельзя же до такой степени забывать о себе!
— Долг, мой милый, — серьезно ответил Брентен и пустил из крана воду в таз для умывания. Музыкой звучали для него речи Папке. — Долг совести и убеждений. Быть социал-демократом — значит нести определенные обязанности.
— Ну, еще неделя, и все будет кончено. Да и пора уже: в ферейне, скажу тебе, все дела очень запущены. Разумеется, я делаю что могу, но одному никак не справиться. Да и скучно работать одному. Я рад буду, когда вся эта волынка кончится.
Карл Брентен поливал голову холодной водой, крякая и фыркая от удовольствия.
— А кто тебе сказал, что после выборов все будет кончено?
— Что это значит? Как прикажешь понимать тебя? — запальчиво спросил Папке.
— А если я решу окончательно перейти на политическую работу? А если я пришел к заключению, что политическая работа важнее, чем работа в «Майском цветке»?
— Да что ты! — Председатель сберегательного ферейна «Майский цветок» был в ужасе. — Да ты серьезно? Ты же видишь, что получается: переутомление, преждевременная старость, а там, глядишь, — и ты уж полная развалина. Сказать «прости» всем радостям жизни, вечно кипеть, как в котле… Нет, Карл, не может быть, чтобы ты это серьезно… Скажет же такое!.. А обо мне ты подумал? А члены ферейна? Ты ведь знаешь, как они тебя ценят. Неужели ты думаешь, что без тебя я останусь председателем? В таком случае я тоже откажусь. Раз так, пусть все прахом идет!
Брентен, польщенный тем, что ему придают такое значение, сказал с наигранной небрежностью, тщательно вытирая лицо:
— Еще не знаю, как все сложится. Поживем — увидим.
— Тебе известны мои правила. Ты, как слепой, ходишь по краю пропасти. Нет, никогда я этого не допущу: я удержу тебя… спасу… Карл! — Папке глубоко вздохнул, провел рукой по лбу, как будто только что избегнул ужасной опасности. — Боже мой, как ты меня напугал, Карл! — Словно в полном изнеможении, он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.