Паулина временами ворчала, удивляясь, откуда взялась вдруг у мужа такая страсть к чтению.
— У тебя глаза разболятся, Иоганн!
Но он только улыбался в ответ.
— Паулина, — говорил он, — тут описана наша жизнь. Непременно прочитай.
— А я думала, что это пишет датчанин о своих земляках?
— Конечно, но он описывает жизнь бедняков, рабочих и их борьбу за социализм.
— Так я и знала! Очень надо читать о том, что самой хорошо известно. Нет, если уж читать, так о чем-то совсем ином… красивом…
— Постой, постой, — весело воскликнул Хардекопф. — Минутку!
Он торопливо стал перелистывать книгу.
— Вот! Пожалуйста… Послушай, что тут написано, Паулина. Книга дает ответ на все, даже вот на то, что ты сейчас сказала. — И он прочел: — «Ты хочешь читать про графов и баронов, — сказал Мортен (это друг Пелле, Паулина). — Вот все вы таковы. Если уж сказать правду, то вы сами считаете себя сволочью. Да, именно! Только вы этого не сознаете! Таков ваш рабский характер: так смотрят на вас высшие классы, а вы невольно им подражаете. Да, нечего морщиться; это все-таки правда: вы не желаете ничего слышать о ваших собратьях, вы все еще не верите, что они могут добиться чего-то путного. Да, нужно быть «благородным», вся суть в «благородстве»! Что до прошлого, до родителей, то всего лучше на это наплевать, стать самому «благородным», а так как в жизни выходит иначе, то этого ищут в книгах…» Ну, Паулина, разве не так? Разве не правильно?
— Как всегда, здорово преувеличено, — отвечала Паулина. — Кто ж это хочет сам на себя плевать? Уж писатели всегда преувеличат.
— Нет, нет, Паулина, это чистая правда. Пораскинь-ка… — конец фразы Хардекопф проглотил.
Однажды он пришел домой с верфей на полчаса позже обычного. Под мышкой у него была книга.
— Ты ходил за новой книгой?
— Да!
— Сказал бы мне, и я бы…
— Эту книгу я купил.
— Купил? — Паулина с удивлением стала рассматривать книгу. — А разве это не та, которую ты только что прочел?
— Та самая.
— И ты ее купил?
— Да!
— Так ведь ты ее уже прочел?
— Ее можно десятки раз перечитывать, Паулина. Такую книгу нужно иметь дома.
— Стало быть… Стало быть, ты совершенно рехнулся, Иоганн!
Все это невольно вспомнилось сегодня Хардекопфу. Нет, он не очень-то помог своим сыновьям в поисках правильного пути. Папаша Лассе, впрочем, тоже не помог своему сыну. Тем не менее Пелле стал замечательным малым, хоть и он не раз спотыкался… Конечно, намерения у нашего брата всегда самые лучшие. Как у папаши Лассе. Но мы оказались неспособны, мы не сумели помочь нашим детям стать на ноги. Так же неспособны, как папаша Лассе. А ведь не все родятся на свет с такими хорошими задатками, как Пелле.
Молчаливый, погруженный в свои думы, сидел Хардекопф в столовой. Пообедав без особого аппетита, он по привычке взял в руки «Эхо». Потом развернул «Правдивого Якова»; на первой странице была карикатура на рейхсканцлера Бетмана-Гольвега. Канцлер, в костюме Фауста, допытывался у Мефистофеля — Якова, куда, собственно, они держат путь…
— Ты еще куда-нибудь собираешься сегодня, Иоганн?
— Нет, — ответил он, продолжая читать. Как-то само собой пришли на ум язвительные слова Менгерса: «Сидим дома, почитываем «Эхо» и «Якова»… Радуемся, когда Бебель… а потом, довольные, заваливаемся на боковую». Точно он подглядел, что я делаю и как живу! Взять, к примеру, зятя Карла. Вот уж кто наверняка мог бы найти себе лучшее применение, чем устраивать вечера для ферейна или работать костюмером в театре. Хардекопф решил поговорить с Брентеном, напомнить о его давнишних планах, убедить активней включиться в жизнь партии и профессионального союза. На два последних районных собрания Карл и вовсе не пришел.
— Ты не знаешь, Карл сегодня дома? — спросил Хардекопф жену.
— Он редко когда бывает дома.
— Я все-таки зайду к ним. Если не застану Карла, загляну к Густаву.
— Ты сегодня сам не свой, Иоганн, — сказала фрау Хардекопф и внимательно посмотрела на мужа.