Решилась, подошла к водителю автобуса, который вот уже совсем скоро должен был отправиться на Омаху, попросилась доехать за полцены. Водитель посмотрел на неё с подозрением и поначалу отказал, но когда Лизи взмолилась и даже заплакала, хотя держалась из последних сил, кивнул:
— Ладно уж, давай сюда, свои четыре бакса! А на оставшиеся четыре давай-ка, уберись мне в салоне.
Лизи с радостью согласилась — в пансионате, хотя из них и растили благородных девиц, работать заставляли наравне с прислугой, вернее — вместо прислуги, которой, несмотря на элитность заведения, почти не было.
Схватила ведро и побежала в туалет за водой. Струйка была тонкая, половина ведра, казалось, набиралась целую вечность. Лизи нервничала, и без конца выбегала посмотреть на часы над центральным входом. А когда, уже с водой, побежала к автобусу, замерла: по парковке рыскал тип, которому вчера, убегая от погони, она собственноручно треснула обломком трубы по лицу. Теперь под его припухшим глазом разливался большой чёрный синяк.
Испуганно прижала ведро с водой к груди и попятилась, а этот тип, словно почуяв добычу, вдруг повернулся к ней.
Лизи бросила ведро и побежала. Заскочила в зал ожидания и, сама не поняла как, умудрилась протиснуться в невероятно узкую щель между лавкой с сувенирами и стеной с широким подоконником, который прикрыл её сверху, как крыша.
Так и сидела, обмирая от ужаса и зажимая руками рот, и почти теряла сознание от удушья, когда объявили вдруг, что автобус до Омахи отправляется.
Собрала всю смелость бросилась на парковку, но увидела лишь, как автобус, набирая скорость, удаляется в заметно сгустившиеся сумерки...
Брела вдоль дороги — сначала опасаясь погони и держась чуть поодаль, а когда совсем стемнело — прямо по обочине. Ловила попутку.
Не сразу, но повезло. Остановился какой-то фермер с женой. Они сказали, что до границы Омахи доедут, но в сам город заезжать не будут, потому что держат путь до переправы на Айову.
Лизи с радостью согласилась и на это. Её посадили в гружёный кукурузой открытый кузов, и поехали.
Сначала стеснялась, но потом голод взял своё и она суетливо, опасаясь, что поймают на воровстве, обгрызла целых семь кукурузных початков. Наелась до отвала. Сразу же сморило. Очнулась, когда её трепала по плечу фермерша:
— Детка, приехали!
Порасспрашивала редких ночных прохожих, где именно сейчас находится, поняла, что деревья, возвышающиеся по правую руку — это заказник Фонтенель Форест, и что теперь просто нужно идти по дороге вдоль него, и тогда обязательно попадёт в Пансионат.
Всю дорогу надеялась, что проедет хоть какая-то попутка, но если кто-то и попадался, то в основном туристы, которые сами разыскивают лесные отели. Начало вдруг подташнивать. Кукуруза встала в желудке комом и подпирала горло.
Пройдя пешком без малого две, а то и все три мили, наконец, разглядела озарённый светом луны указатель на пансионат Санта-Катарина. Ещё через полтора ярда лесной дороги, наконец, вышла к высокому каменному забору.
Долго звонила в глухие железные ворота, пока, наконец, не выглянул заспанный охранник.
— Доброй ночи, мистер э... — она не знала, как его зовут. Она никогда раньше не бывала возле ворот без сопровождения и уж тем более, не разговаривала с охраной. — Я Элизабет Морган, воспитанница пансионата. Гостила у отца в Линкольне и вот вернулась. Пустите меня, пожалуйста.
Охранник открыл калитку, но дальше своей сторожки пройти не дал. Залез в базу данных, нахмурился.
— Элизабет Морган, говоришь? Но она не в гости поехала. Она выбыла из числа воспитанниц пансионата в связи с замужеством.
Лизи похолодела.
— Это... это какая-то ошибка! Я вот она! Я не замужем, мне вообще только позавчера восемнадцать исполнилось!
— Да хоть двадцать один! У меня написано, что Элизабет Морган больше не является воспитанницей Санта-Катарины, а значит нечего тебе тут делать!
— Сообщите наставнице Роуз! Скажите ей, что я здесь, слышите меня! Я требую, чтобы вы сообщили...
А когда охранник насильно поволок её за ворота, она не сдержалась и вывалила на него почти всю свою съеденную кукурузу. Он разъярился, дал пощёчину, такую сильную, что Лизи отлетела к противоположной стене. И пока она приходила в себя — вышвырнул её за забор, в страшный ночной лес, как обычную бездомную шавку.