— Ты даже не понимаешь, о чём я говорю, — с презрением прорычал ему в лицо отец. — Я говорю о способности держать своё слово. С этого начинается бизнес! Как я передам тебе дела, если ты не мужчина, а всего лишь чёртова, прилюдно оттраханная Хорсесом сучка?!
— А ты сам-то... — прорычал в ответ Мигель, на мгновенье замялся, но договорил: — сам-то давно себя в зеркало видел? Какая из твоих очередных шлюх настолько отымела в зад твой вечный контроль, что ты теперь ходишь с подранной её когтями рожей?
Отец резким движением сгрёб его и, крутанув под рукой, зажал в удушающем захвате. Он был силён и зол, как чёртов Халк, недаром каждый его день начинался с тренажёрного зала, а заканчивался спаррингами до первой крови с лучшими заказными бойцами.
— Тебе уже двадцать три, а ты всё ещё щенок, Мигель. И я каждый раз с огромным сожалением убеждаюсь в этом! Я даю тебе всё: содержание, машины, жильё, лучих тренеров, возможность учиться в лучшем университете Америки и свои связи, для того, чтобы ты крепко вставал на ноги и набирал вес в обществе избранных, куда сам я когда-то пробирался через море трупов и крови. Для того чтобы ты мог сразу встать на вершину горы! Но из всего этого ты выбираешь лишь одно: лёгкую жизнь зажравшегося роскошью мажора! За прошлый месяц ты спустил на шлюх и развлечения больше, чем у меня ушло на содержание всего штата работяг на ферме в Северной Каролине — почти миллион баксов! Ты буквально проёбываешь мою жизнь, которую я кладу на зарабатывание этого бабла, и я закрываю на это глаза, потому что всё надеюсь, что однажды ты наиграешься и возьмёшься за ум. А когда двадцать три было мне — ты уже был пятилетним сопляком, который практически ни в чём не нуждался, и я выгрыз для тебя эту возможность ценой своей спортивной карьеры и по локти окунув руки в криминальное дерьмо и кровь. И ты понятия не имеешь, чего мне стоило их потом отмыть! И не тебе, говнюк, указывать мне теперь на повадки моих шлюх!
Удушающий захват был так силён, что Мигель уже поплыл, и отец это, конечно, чувствовал. Прижал ещё сильнее, встряхнул, дав почувствовать, как угрожающе растягиваются шейные позвонки и отпихнул.
— Всё. С этого дня ни цента нецелевого содержания. Машину ставишь в мой гараж, сам будешь ездить на одной из моих с водителем. Пока переезжаешь жить в мой дом, через две недели возвращаешься в университет, будешь учиться очно.
Мигель откашливался, восстанавливал дыхание. Больше всего в этот момент бесил бесцеремонный взгляд Диггера от двери — упрашивать отца при нём было подобно тому, чтобы наступить себе на яйца, но деваться было некуда.
— Давай проведём ещё один бой с Хорсесом, отец! Через неделю. Я клянусь, что на этот раз отобью у него победу!
— Нет. Я тебе больше не верю, и не вижу смысла вкладывать очередную прорву бабла, в устроение очередного боя, на котором ты облажаешься и снова опозоришь мою фамилию. Даю тебе сутки на сборы, завтра к вечеру ты должен жить у меня, по моему режиму. И так будет до тех пор, пока ты не докажешь, что способен быть взрослым. Как только решишь, что готов брать на себя ответственность — поговорим по-мужски.
— Это не справедливо! Я тренируюсь и бьюсь как проклятый, всю свою жизнь — не потому, что хочу, а потому что ты так решил, отец! Да, я умею и развлекаться — а ты, ты сам разве не такой? С кого, думаешь, я брал пример, с детства слушая стоны и крики ночных оргий?
— Разговор окончен. Диггер, вышвырни его отсюда!
Этой ночью Мигель отрывался как никогда раньше. Обида разъедала. И злость.
Отец, как бы это ни бесило, был прав. Стоило ему перекрыть кислород — и вот Мигель уже никто и звать его никак. Хоть иди и зарабатывай боями без правил в закрытых клубах, как какой-нибудь подпольный эмигрант. Вот только все достойные клубы принадлежат отцу. Даже здесь он!
И вот теперь Мигель, оттрахивая Лану, не заметил, как перешёл границу. Она орала — сначала притворно, потом по-настоящему... А Мигель не мог заставить себя ослабить хватку, он уже просто насиловал её и получал от этого злое удовольствие...
А потом выгнал её к чёрту и, проглотив одни за другим четыре стакана виски, смотрел на раскинувшийся под ногами город, и до скрежета сжимал зубы, от того, что понял вдруг — он ведёт себя совсем как отец. Тот тоже самые жаркие оргии закатывал в моменты самого отчаянного пиздеца.