"Все хорошо. Я с Миленой и Сэми. Не переживайте. Сегодня не пьем".
Они оба уставились в написанные слова. Вокруг вдруг стало так тихо. Некоторое время ребята просто не верили в прочитанное.
- А может он в плен попал и его заставили это написать? - тихо выдал Каин.
Кевин на миг тревожно уставился на друга, но поняв, что тот сказал, усмехнулся:
- Ага. В плен. В тот же что и мы с тобой. Поехали по домам. Сказано ведь "сегодня не пьем", - встал он из-за стола.
- Погоди, погоди, - поднялся следом Каин и осмотрелся. - Просто представь. Лука не пришел. Когда такое было?
Кевин остановился и призадумался:
- А ведь ты прав. Он впервые пропустил нашу встречу. - Кев улыбнулся. - Как же я рад.
Эпилог
В серой больничной палате, тускло освещаемой старенькой лампой, на скрипучей койке лежала худосочная, замученная болезнью женщина.
Ее руки и ноги были тонкими, словно сучья иссохшей осины, а кожа бледной, с синим отливом, будто в тон гротензиям за окном. Время от времени из надорванного горла вырывался громкий сухой кашель, и женщина стонала от боли, корчась на твердой койке и причитая, что не заслужила таких мук.
К ней не приходили посетители, и врачи давно внесли ее в список "одиночек" - тех, кого после смерти кремировали, и они, без прощания и чьих-либо горьких слез, бесславно исчезали из жизни.
Но эта женщина попала в список брошенных вовсе не из-за отсутствия близких людей.
В числе ее родственников значились бывший муж - Генри Дайжин, и две взрослые дочери - Гера и Карлин; однако сколько медперсонал им не звонил, они не приходили навестить родную мать, которая была прикована к больничной кровати уже четвертый месяц. Мистер Дайжин, поднял трубку лишь однажды, молча выслушал о страшном диагнозе бывшей жены, и попросил чтобы больше ему не звонили.
На этом все и закончилось.
Бледное лицо болезненно скривилось от нового припадка боли, и женщина вновь застонала. Кардиограф залепетал перебоями и в палату торопливо вошла медсестра.
- Ну что же вы, мисс Эбонд. Не нужно напрягаться. Что я вам говорила? Расслабьте грудь, иначе будет больнее.
Уже позабытая фамилия неприятно резанула по уху, и женщина скривилась:
- Сколько? - глухо прошептала, пытаясь говорить как можно громче и четче.
- Неделя, не больше, - грустно вздохнула медсестра и подоткнула одеяло под ее худое тело.
- Никто не приходил? - в потухшем голосе слышались ноты почти исчезнувшей надежды, и девушка отвела грустный взгляд.
- Простите, мне нечем вас порадовать.
Женщина отвернулась от нее:
- Все забыли обо мне. Бросили. - Тусклый взор некогда красивых зеленых глаз обратился к окну, за которым светило яркое слепящее солнце.
В тот день, много лет назад тоже было солнечно, и ей тоже было очень больно.
***
Крики молодой девушки раздавались на весь квартал, но старая акушерка уговаривала ее быть потише. Облезлая палата родильного отделения сводила с ума совсем юную Элиз Эбонд, и девушка рыдала не от боли, а от понимания того, какое будущее ее ждет. НИКАКОЕ! Что может девятнадцатилетняя мать одиночка? Она-то думала Дилан любит ее, а он попользовался и сбежал! Эта сволочь уже во всю трахается со своей новой подружкой! А что досталось ей?! Хорошо, что родители в очередном отъезде. Они и не в курсе, что ее исключили из колледжа, что она забеременела, что сейчас рожает в этой грязной отвратительной больнице.
Очередные схватки заставили девушку громко завопить от боли, и она завертелась на койке, как взбешенная змея.
- Не дергайся, - вновь осекла ее акушерка, а Элиз, тяжело дыша, фыркнула в ответ.
Мало того, что это нежданное чудовище портит ей всю жизнь, так еще заставляет ее так мучиться! Не этого она хотела, не об этом мечтала!
Этот ребенок не даст ей восстановиться в колледже, не позволит найти хорошего мужа. Она теряет из-за него все свои перспективы!
Элиз вновь громко заорала от боли. Это было невыносимо. Ей казалось, что она больше не выдержит, казалось, что еще секунда этих адских мук и она просто умрет! Тело ломило, голова кружилась; хотелось выкинуться из окна лишь бы эта ужасная боль, наконец, закончилась...