Мутант забрал свое пиво, подошел к ним. Техники потеснились, освобождая ему место на длинной скамье.
— Ты, говорят, умеешь отличить брехню от правды? — сказал длинный, как жердь, Пашт — механик с аэродрома.
И откуда только узнали? — удивился Птицелов.
— Ну, умею, — сказал он, помедлив, будто бы для придания весу.
— Рассуди нас, парень! — продолжал механик. — Виру, — он ткнул пальцем в тощую грудь диспетчера метеослужбы, — хвастает, что на управляемом парашюте он якобы поднимался вдоль вихревой зоны на два километра. И якобы видел там Ослепительный Диск из сказок этих… как их бишь, Шиу… олу… Пожирателей Пламени в общем. Ну не брехло ли?!
— Сам ты брехло! — угрюмо отозвался Виру. — А я что видел, то и говорю!
— Ну, гость залетный, что скажешь? — вопросил Пашт.
— Он правду говорит.
За столом воцарилась тишина. Механики, операторы, конструкторы уставились на Птицелова, словно на пророка Суута, вещающего из огненной пещи.
— Этого не может быть! — отрезал аэродромный механик. — Виру подмазал тебе.
Птицелов пожал плечами. Ему было все равно.
— Не увиливай, Пашт, — буркнул чертежник Поол из конструкторского бюро. — Гони Виру сотню. Соблюдай уговор.
Остальные свидетели пари забормотали: правильно, дескать, был такой уговор: проиграл — плати сотню. И все дружно ее пропивают.
— Нет, погодите, парни, — продолжал упираться Пашт. — Врет столичник, не может быть там, — он ткнул в низкий, недавно побеленный потолок, — никакого Диска! Байки все это.
— А я читал, — заговорил юстировщик оборудования карлик Муун, — что Шиуоалау в своих мифах описывали редкое природное явление атмосферной дифракции.
— Это что еще за массаракш такой? — спросил Пашт, заподозрив новый подвох.
— Иногда образуется что-то вроде воздушной линзы, — пояснил карлик, — и весь Мировой Свет концентрируется в сравнительно небольшой диск.
— Сговорились, — буркнул механик. — Насочиняли сказок, чтобы у меня сотню вытрясти.
Он встал и двинулся было к выходу, но здоровенный Поол ухватил его за рукав:
— Деньги на бочку!
Пашт швырнул на стол скомканную сотенную купюру и ушел, хлопнув дверью.
— Вот чудила, — в сердцах обронил Виру. — Когда это я ему врал?..
— Муун, не в службу, а в дружбу сгоняй к бару, закажи пивка, а? — попросил Поол. — И скажи этому мироеду, пусть креветок вяленых подаст и рыбки копченой. Наел задницу, приходится самим бегать…
Карлик сгреб выигранную сотню и поскакал к барной стойке. А Птицелов, глядя Виру в глаза, спросил:
— А что такое вихревая зона?
Если повернуться на левый бок, то перед глазами окажется ржавая труба главного воздуховода, если — на правый, то в красном свете аварийных ламп увидишь желтую физиономию старика-чучуни, спящего на соседней шконке. Если посмотреть вниз на палубу, то от вида жирно отблескивающей воды станет тошно. Лучше всего лежать с закрытыми глазами, а еще лучше — дрыхнуть без задних ног. Но, несмотря на усталость, сна нет ни в одном глазу, потому что где-то внутри беспрерырвно работает счетчик, отсекающий секунды жизни. Тридцать секунд прожитых на «гондоле» равняются примерно получасу вольного существования на свежем воздухе и подальше от дырявого реактора.
«Вот сволочь, — в который уж раз безнадежно подумал Птицелов, — долго он нас еще будет мурыжить здесь?..»
И впрямь — сколько можно! Ведь всю акваторию обшарили. Киты, сивучи, рыбьи косяки — этого добра навалом. А вот ики-ики — ни одного! А Васку будто взбесился.
«Никто, — говорит, — носу на берег не покажет, пока хотя бы одного „кальмара с прожекторами“ не засечем».
Ладно мы, М-агенты, нам по службе положено. Все равно еще два, максимум три дня в этой ржавой банке просидим, таблетки горстями пожрем, и на берег. А морячки ради чего страдают? Им и так кому по три, кому по четыре года лямку исправительной службы тянуть. А старый Тусэй с какой радости здесь гниет? Ну сволочь же этот Васку!.. Хотя нет, что ни говори, а настоящая сволочь тот, кто такое наказание придумал. Поскорее бы уж окончательно списали эти посудины. Сколько их осталось на ходу после Прибрежной войны? Не более пяти. По крайней мере, так утверждает мичман Маар…
Массаракш…
— Чего стонешь? — спросил кто-то.
Птицелов открыл глаза — ага, он все-таки задремал! — и уставился на некогда черную, а теперь серую от грязи и прожженную в нескольких местах кислотами робу матроса. Как там бишь его зовут?.. Ни дать ни взять — мертвец из кинемы. Ходячий. Пока…
— Что? — переспросил мутант.