Он искушал меня, принимая сторону противников ортодоксальной доктрины или ультрапрогрессивных; мои аргументы он встречал с притворной недоверчивостью: «Разве мы, католики, еще не отказались от идеи папской непогрешимости?» Подозреваю, что на самом деле он так не думал, но что именно думал, не знаю. В лучшем случае это было невинным развлечением на предмет новой теологии, в худшем — вера как салонная игра, блестящая в своей двусмысленности. Если я бросал ему вызов — «Ты это специально! Ты нарочно выдумал, чтобы подначить меня!» — он тут же плавно переходил к роли верующего, обиженного в своих истинных чувствах. «Тони, ты что, испытываешь мою веру?! Да как тебе не стыдно!» И улыбался своей ребячливой улыбкой. Я ничего не мог поделать. Но было весело. Так что вечернюю молитву я читал уже далеко за полночь.
Излюбленной его мишенью был мой обет безбрачия — тут между нами чаще всего разгорались схоластические диспуты, тут он охотнее всего искушал меня. Неизменно заканчивая предложением познакомить меня с одной из своих подружек. Он протягивал мне эту наживку с видом франтоватого змея-искусителя, предлагающего яблоко. Но у него ничего не выходило. Не на того бенедиктинца напал.
Само собой, попытайся я откусить от яблока, Пирс тут же спрятал бы козырь в рукав. Вся идея заключалась в том, чтобы искусить меня, а может, даже стать свидетелем моего падения. Или нет? «Да как у тебя язык поворачивается? К чему мне обрабатывать друга? Я ведь для твоей пользы стараюсь… Хочу, чтобы ты жил полноценной жизнью… Ну какой грех в свидании с девушкой? Ты же не манихей, в конце концов. Или манихей? А, Тони?»
И снова я читаю вечернюю молитву в то самое время, когда колокола Квэра бьют уже к утрене.
Время пролетело незаметно; я целиком отдался учебе, причем без всяких усилий со своей стороны. Грань между жизнью студенческой и монашеской никогда не была четкой, так что ежедневный ритм — читать, писать, изучать — вполне вписался в тот привычный еще по Квэру образ жизни, который я на самом деле вел.
Учебный год с экзаменами подошел к концу, начались летние каникулы. Отец Джо отговорил меня от идеи провести их в монастыре. Мне было чем похвастать — за год я нисколько не изменил своему призванию и существенно расширил кругозор; он же считал, что я должен с пользой провести время в миру — поехать куда-нибудь на летние курсы.
Один мой друг рассказал, что в Британском Совете существует программа, по которой можно записаться на летние курсы. Я подал заявление, оно было одобрено, и вот я стал собираться в свое первое путешествие в Международный университет Перуджи, где преподавали месячный курс по итальянскому искусству и литературе, причем в последнюю входила «Божественная комедия».
По пути я намеревался заскочить в баварский Обераммергау, знаменитый на весь мир своими театрализованными представлениями страстей Христовых, которые исполняются в начале каждого десятилетия; шел как раз 1960-й год. После Перуджи намечалась Испания, где я также ни разу еще не бывал, — побродить вокруг бенедиктинских и цистерцианских построек.
Автостопом я добрался до Обераммергау, где вместе с двадцатью тысячами остальных католиков посмотрел мистерии. Было страшно здорово — такое впечатление, будто находишься на спортивных трибунах, где все болельщики застыли в гробовом молчании. После опять же автостопом я доехал до одного католика, чей адрес мне дал американский писатель, с которым я познакомился в Фишер Хаусе. Католик оказался известным британским кинорежиссером; он обитал в роскошном особняке, по которому разгуливали толпы молодых актеров. Я решил остаться на день-два. Этот джентльмен снабдил меня адресом своего друга-католика в Милане, занимавшего высокий пост в «Бритиш Петролиум»; я послушно прибыл в Милан и погостил пару дней в великолепном барочного стиля палаццо, где мне также встретились молодые люди. Владелец палаццо повел себя исключительно любезно; на случай посещения мной Рима он сообщил адрес еще одного католика-британца своего круга — известного дизайнера. Однако я так и не воспользовался этим третьим приглашением, мне пора было двигать в Перуджу.