Егор Федорович был прав, говоря об ученых пристрастиях брата. Зная наизусть чуть не всего Горация и Вергилия, Василий Федорович пересыпал беседу их изречениями. Да и к столу, уставленному бутылками, они были приглашены словами Овидия:
— Годы и силы пока позволяют трудиться упорно, старость пока не пришла тихой, неслышной порой…
Дипломатическую службу свою Василий Федорович не очень-то жаловал и был недоволен нашей государственной политикой и на Востоке, и особливо в Европе:
— В блюстители порядка себя зачислили! Священный союз создали, с конгресса на конгресс мыкаемся! — говорил он даже с каким-то ожесточением. — А на самом-то деле у Меттерниха за казачка. И вся-то наша политика европейская вроде пожарной охраны на колесах: все глаза проглядели, всё стережем, не загорится ль где. И как откуда дымом потянуло, так и скачем туда, як скаженные. Через всю Европу! Чужие пожары собственной кровью заливаем.
— Что русская кровь — водица, — усмехнулся Иакинф.
— Ну, а государю, ему-то что до нашей кровушки? Сколько у него у самого-то русской крови в жилах льется?
— Ты всегда был к нему несправедлив, Василий, — вмешался в разговор Егор Федорович. — Государь — человек добросердечный, благожелательный. Недаром его Благословенным нарекли. Ежели порой он и делает зло, то единственно благодаря своим советчикам, а сам неизменно желает добра…
— Да уж куда добрей. Одни военные поселения чего стоят!
— Это все Аракчеев.
— Да Аракчеев-то откуда взялся? Всякий правитель выбирает себе исполнителя.
— Нет, ты несправедлив. Вот ведь совсем недавно государь конституцию Польше даровал.
— Так то Польше. Старое его пристрастие. Чго Польша, что полячки. Да и в Варшаву наместником брата посадил. А вот Россию на откуп Аракчееву отдал. Не помню, кто намедни мне слова князя Чарторыйского пересказывал. А тот ведь был государю в свое время первый друг и советчик. "Императору, — отозвался он, — нравятся внешние формы свободы, как нравятся красивые зрелища. Он охотно бы согласился дать свободу всему миру, при одном-единственном условии, что все будут добровольно подчиняться его воле".
— Но и это все уже в прошлом, — заметил молчавший до сих пор Илья Федорович. — Теперь ему больше по душе стройные парады. Верх берет фамильная страсть к фрунту.
— Вот отсюда и Аракчеев, — подхватил Василий Федорович. — Недаром в свое время августейший его батюшка так возвысил сего капрала.
Чем дальше, тем больше нравился Иакинфу Василий Федорович. При всем его наружном добродушии и веселости в нем сразу бросалась в глаза резкость суждений. У него не было ничего общего с тем распространенным типом людей, которые не имеют собственного мнения, а всегда готовы примкнуть к господствующему.
Иакинф знал, что решение Синода о его высылке в Тобольск было в свое время конфирмировано государем, и понимал, что и нынешнее исследование в Синоде не минует его величества, а оттого с особым вниманием слушал все, что говорилось о царе. И сам исподволь наводил разговор на тот же предмет. А Василию Федоровичу, оказывается, приводилось наблюдать государя вблизи. Чиновником для особых поручений при Шишкове не раз он сопровождал государя в поездках по России и Европе, а в войну с Наполеоном ему даже поручалось составление манифестов.
Из всего, что говорили братья, — а разговор был в узком, почти семейном кругу, да и подогрет вином (кому же не известно, что вино и языки развязывает, и суждениям смелость придает), — выходило, что государь хоть и добр, да злопамятен. Не казнит, как отец, негаданной немилостью, но и малейших обид, мельчайших погрешностей против закона или своей воли никому не прощает. Преследует виноватых медленно, со всеми наружными знаками благоволения, но неотступно. Про его величество говорили, что он употребляет кнут на вате. И еще: свойственна государю врожденная уклончивость и несамостоятельность характера.
— Почитай с самого начала своего царствования, — говорил Василий Федорович, — государь испытывает на себе влияние то одного, то другого — то Кочубея и Чарторыйского, то Новосильцева, то Сперанского, то Меттерниха и Каподистрия, Голицына и Аракчеева. Одного, а то и двух-трех разом. Вот и теперь два самых приближенных сановника борются за влияние на его величество — князь Голицын, министр духовных дел и народного просвещения, и граф Аракчеев. Этот-то вроде никаких официальных постов и не занимает, а поди ж ты, первое лицо в государстве.
— Я слышал, оба они ненавидят друг друга, — сказал Ильи Федорович.