До устали нашагавшись ло келье, Иакинф подошел к налою и наугад открыл Евангелие.
"Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом… Верою познаем, что веки устроены словом божиим; так что из невидимого произошло видимое…"
Вера! Где она?
Улетучилась, рассеялась, как дым отческий, как туман утренний…
Он перевернул страницу:
"Всякое наказание днесь кажется не радостию, а печалию, но после наученным чрез него доставляет мирный плод праведности. Итак укрепите опустившиеся руки и ослабевшие колена; и ходите прямо ногами вашими, дабы храмлющее не сокрушалось, а лучше исправлялось…"
Удивительная это все же книга. Как способна она принести утешение верующему в самую горестную минуту! Чего в ней только нету! Какого только употребления не делалось из нее на протяжении веков, а вот ведь вновь и вновь можно вычитать из нее все что угодно. Вот он, круг чтения до конца дней, на все случаи жизни. В час печали и в минуту радости.
Да. Всех она может утешить. Со всем примирить. Ко всему с ее помощью можно себя приучить.
Выходит, и наказание, и самый страх наказания суть благо.
"Ибо бог наш есть огнь поядающий…"
И не надобно отчаиваться. Не надобно падать духом. Все пройдет. "Суета сует, сказал проповедник, суета сует, все суета".
Есть в самом деле от чего приходить в отчаяние! Подумаешь: бумаги да книги забрали!"…При многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь…"
Вот ведь как: кто умножает познания, тот умножает и скорбь!
Будем же себя утешать: все пройдет! Что было, то и будет! И что делалось, то и будет делаться; и нет ничего нового под солнцем.
Да, тысячу раз прав Екклезиаст — всему час и время всякой вещи под небом: время смеяться и время плакать, время искать и время терять. Время разбрасывать камни и время собирать камни!..
Он ходил и ходил по келье, все ускоряя шаг, и сам казался себе тигром, схваченным в сеть и брошенным в клетку.
Всему свой час! А разум не хочет с этим мириться.
Но нельзя и отчаиваться. Сам не раз говорил в своих проповедях: бог милосерд. Многое, многое может простить он истинно верующему, но не отчаяние!
ГЛАВА ВТОРАЯ
I
Министр духовных дел и народного просвещения князь Александр Николаевич Голицын строго придерживался раз и навсегда заведенного порядка. День у него был распределен не только по часам, но и по минутам. Даже в такие вот хмурые зимние дни, как сегодня, в половине восьмого он был уже на ногах. В шелковых чулках, в башмаках с серебряными пряжками, в коротких панталонах, накинув на плечи шелковый шлафрок, он откушал принесенную камердинером чашечку чая, затем облачился в серый просторный фрак и, взбив перед зеркалом остатки вьющихся волос, как всегда бодрый и свежий, направился в молельню. Вот уже десять лет с тех пор, как построил он в пожалованном государем доме на Фонтанке домовую церковь и оборудовал рядом с нею эту молельню, князь каждый день, как бы ни был занят, какие бы неотложные дела его ни ждали, проводил свой первый утренний час наедине с богом.
Свою домовую церковь Александр Николаевич очень любил. Построена она была по плану Воронихина, строителя Казанского собора, живопись иконостаса выполнена Боровиковским. Да и прочие стены были увешаны превосходными иконами, списанными со знаменитых образцов.
Князь — старый и убежденный холостяк. Приемов у него дома не было, обедов он не давал и сам, ежели не обедал с государем в редкие теперь наезды его величества в столицу, то отправлялся на обед к министру финансов графу Гурьеву — тот слыл в Петербурге первым гастрономом — или к обер-гофмейстеру Кошелеву, с которым так приятно было потолковать за обедом и особенно в послеобеденный час за чашечкой кофея на мистико-пиетические предметы. Старый, полуслепой обер-гофмейстер был в свое время другом знаменитого Новикова и теперь еще, в преклонные свои лета, влекся духом ко всему таинственному, загадочному, сверхъестественному. А последние годы министр духовных дел и народного просвещения (министерство сие с легкой руки Карамзина злые языки называли министерством з_а_т_м_е_н_и_я), и сам все больше устремлялся в таинственную область духов, искал общения с бесплотными силами, жаждал чудес и откровений.
По воскресеньям и праздничным дням в залитую огнями домашнюю церковь князя, к поздней литургии, которую служил один из двух протопресвитеров столицы, съезжалось пол-Петербурга. Теперь же церковь была тускло освещена всего несколькими лампадами.