Как ни раздражало это занятие, приходилось с такой же обстоятельностью отвечать на каждый вопросным пункт.
Не меньшее раздражение вызывали в нем вопросные пункты, составленные по извету отца Петра.
"…По подтверждении о. архимандритом Петром справедливости донесений бывшего Сибирского Генерал-губернатора Ивана Борисовича Пестеля, и далекой неполноты оных донесений… вы ли и другие из сочленов ваших по бывшей Миссии почитали за обыкновенные дела: воровство, святотатство, разные блудодеяния, буйства… ибо, как известил отец архимандрит Петр в своих примечаниях: во время ночи вся казна тайно вывозилась со двора; во время ночи похищена была всемилостивейше пожалованная в 1805-м году полная золотой парчи ризница, полициею уже возвращенная; серебряный потир с лжицею; ложки серебряные; для употребления кутьи находящаяся новая лжица; 4-го No по описи стихарь с орарем, из сих вещей орарь со Святыми на нем крестами отыскан в непотребном доме на непотребной женщине вместо исподней опояски?"
Ну как отвечать на такие вопросы, где опять же ложь и правда так густо перемешаны, что невозможно и отделить одну от другой? Его не покидало ощущение, что занят он делом бессмысленным. Разве можно убедить в чем-нибудь его невидимых судей, которые не снисходят даже до того, чтобы его просто выслушать? Господи, научи мя оправданиям твоим!
Хорошо бы закурить. Но и сигары, и табак изъяты. Иакинф погрыз перо, походил по келье, потом присел к столу, поправил пламя свечи, и принялся писать, все с тон же обстоятельностью:
"Чтобы он, архимандрит Иакинф, исчисленное в сем 23-м пункте почитал за обыкновенные дела, сего без ужаса и удивления и в мысль себе представить не может, и ни за кем из бывшей при нем свиты никогда того не заметил. Денежная казна, состоящая из серебра, ни тайно, ни явно, ни денною, ни ночною порою, никогда со двора монастырского не вывозилась. Что же касается похищения ризницы и утвари церковной, показанного в сем 23-м вопросном пункте, о сем он, архимандрит Иакинф, письменным отношением известил отца архимандрита Петра при здаче ему Пекинского монастыря с имуществом и наличною церковною утварью и ризницею, что все те вещи, похищенные вместе с другими, после отысканными, похитил бывший в прежней Миссии церковник Константин Пальмовский и он же, Пальмовский, орарь подарил непотребной женщине китайке, у которой после выкуплен сей орарь причетником той же Миссии Василием Яфицким и им же, Яфицким, сожжен в монастыре и пепел зарыт в землю; а похититель Пальмовский за такое святотатство выселен им, архимандритом, из Китая в Иркутск к суждению при отношениях к Иркутскому Преосвященному и Гражданскому Губернатору, под препровождением, по китайскому обыкновению, пекинского офицера, которому препоручены были как те отношения, так и рапорты в Святейший Синод и в Иностранную коллегию, каковых бумаг сей китайский офицер пограничному в Кяхте комиссару не сдал, а сдал только одного Пальмовского; те же бумаги его, архимандрита, о Пальмовском офицером ли утрачены, или Пальмовским у него выкрадены, сего он, архимандрит, не знает. Таковою несдачею бумаг китайским офицером Пальмовский, избежавший суда, сделан в Кяхте переводчиком маньчжурского и китайского языка, но ныне и там его нет уже".
Уф! Надобно передохнуть. Рука устала писать эти глупости! Вот уж который день он строчит ответы на эти пространнейшие "Вопросные пункты", а им и конца нет! И это вместо того, чтобы заниматься настоящим делом. Ведь столько надобно сделать. Такую обширнейшую программу он себе наметил! Но отобрали книги и рукописи, бумагу выдают только для ответов на вопросные пункты и строго по счету.
Мочи нет больше! Вся кровь в жилах в желчь обращается. И все существо охватывает властное, неодолимое желание бежать. Бежать, куда глаза глядят. Только бы скрыться где-нибудь. Самые стены лаврские ему ненавистны! Да куда скроешься? Без паспорта, без вида на жительство и шагу не ступишь. Человек без бумаги — нуль! Бежать на Дон, как в старину вольные запорожские казаки бегали? Да уж без сожаленья променял бы он свой монашеский клобук на казачью шапку, опостылевшее свое иночество — на вольную жизнь казачью. А что, усмехнулся Иакинф, и впрямь не такой бы уж худой казак из меня вышел. Куда лучше, нежели инок!
По самому характеру своему он не был монахом, он хотел жить широко и вольно — во все стороны. А тут узкая келья, огромный рыжебородый детина у двери и высокая лаврская ограда, отрезающая его от всего мира.
Бежать? А что делать с книгами? С рукописями? С набросками переводов, словарей, исследований? Отказаться от всех своих планов, выношенных за целую жизнь? И потом, открыть пером своим всему миру целые обширные страны азиатские — разве это не меньше, нежели прорубить казачьей саблей путь в какой-нибудь дикий, неведомый край? Да и остались ли на всем обширном материке азиатском края, еще не открытые нашими землепроходцами?