Да и сами деятели Библейского общества и министерства духовных дел во главе с князем Голицыным, открыто пренебрегая православными установлениями, то и дело отправлялись слушать проповеди либеральствующих католических священников, вроде известного в столице патера Геснера, съезжались на собрания масонских лож или, боже милостивый, посещали радения у госпожи Татариновой, привозили к ней даже особ царствующей фамилии! В речах на заседаниях Библейского общества и в еретических книгах, изданию которых покровительствовал Голицын, все больше напускалось мистического туману, проповедовалось создание какого-то нового Христова царства.
И вот тут-то на сцене появился архимандрит Фотий — недоучившийся студент Петербургской духовной академии, старообрядствующий исступленный фанатик, ярый враг всяких новшеств и веротерпимости, столь любезных сердцу князя Голицына.
У Фотия не было ни ума, ни образования, ни подобающего места в церковной иерархии, чтобы играть сколько-нибудь значительную роль в делах церкви. Но все это восполнялось безмерным честолюбием и яростным фанатизмом. Он ненавидел князя Голицына и завидовал даровитому проповеднику архиепископу Филарету, с которым министр духовных дел был в тесной дружбе. По словам весьма наблюдательного и осведомленного современника Филиппа Филипповича Вигеля, "архимандрит Юрьева монастыря Фотий с грубым чистосердечием соединял большую дальновидность, сильный дружбой Аракчеева и золотом Орловой-Чесменской, дерзнул быть душою заговора против него", то есть князя Голицына. Правда, другие современники, вполне признавая роль, которую Фотий сыграл в заговоре против Голицына, не склонны были разделять вигелевскую оценку его нравственных достоинств. "Грубое чистосердечие" Фотия казалось им фальшивым, дальновидности новгородского архимандрита, на их взгляд, доставало только на скандальные доносы и готовность служить "верой и правдой" Аракчееву, которого Юрьевский архимандрит называл "вельможей справедливым, приверженным паче всех к царю, истинным патриотом и сыном церкви, яко Георгий Победоносец". Даже один из страстных защитников Фотия вынужден был признать: "Никто не станет спорить, что он, как человек, погрешил раболепством Аракчееву, слишком восхвалял сего злонравного временщика".
Но именно такой человек и надобен был для борьбы с Голицыным. Во всяком случае, митрополит Серафим считал его истинным подвижником, чистым от мирской ржавчины, которого провидение избрало орудием для защиты православия.
А Фотий, входя все в большую доверенность к митрополиту и всячески разжигая обиды и ущемленное самолюбие владыки, при каждой встрече заводил речь о Голицыне.
— Одного аз никак в толк не возьму, владыко, — внушал ему Фотий, — как это вы дозволили сему супостату, прости, господи, мя, грешного, такую власть в церковных делах возыметь? Воссел во Святейшем Синоде, яко на троне. Вы же, ваше святейшество, и прочие митрополиты сидите у него и по десную, и по левую сторону, а он над вами, яко патриарх, высится. И обер-прокурор синодальный превращен сим князем окаянным из ока государева и простого служку министерскую. Он уже не представляет в Синоде, как встарь, царя, помазанника божиего, а токмо богопротивного министра сего. Не терпя истины господней и гоня верующих в лице избранных, скольких архиереев и архимандритов-ревнителей князь, яко вождь нечестивый, изгнал, а многих и в гроб низринул! Аз свыше, от господа извещен, что и вас, ваше святейшество, возмыслил он низложить и первоприсутствующим в Синоде Филарета сделать, — говорил Фотий, впиваясь в митрополита колючими, пронзительной синевы глазами.
Не было более верного средства подвигнуть Серафима против Голицына, нежели напомнив о его блистательном сопернике.
— Потерпи, чадо. Всем иерархам церкви православной ненавистен князь и его министерство. Но не хощет государь любящего своего отвергнуть. И не ведаю, как подвигнуть сердце царево во благо церкви христовой, — говорил Серафим с сомнением.
— Не можно терпеть боле, владыко. Пришла пора действовать во славу божию, — изрекал в ответ Фотий. — Ведь сей министр духовных дел — первый на Руси враг нашей церкви православной. Истинно вам глаголю, ваше святейшество. Он токмо и помышляет, как бы усилить на Руси развращение нравов народных. И наивернейшее средство к тому видит в распространении в ней разных книг зловредных. Книги сии под покровительством князя и его приспешников выходят свободно, раскупаются скоро и в наикратчайший срок имеют по два-три тиснения. И цензор Тимковский тоже хорош! Послушать дщерь мою духовную, девицу Анну, так в обществе все на необузданность его красного карандаша жалятся. А в угоду князю разные мистические бредни пропускает он безвозбранно. Князь веротерпимостью своей щеголяет, на словах хощет, чтобы вода в котлах не кипела, но котлы на огне держит и все более и более дров кладет под оные и огонь разжигает… Надо возвестить царя именем божиим, что может он избавить церковь нашу святую от сего супостата одним росчерком пера своего.